их высокомерном поведении по отношению к ней и нежелании потакать ее нелепым прихотям и абсурдным требованиям. Жители Четаско, в отличие от населения Солсбери, не считали нужным мириться с ее «чудачествами», и мыслями Королевы Мэб завладели мечты об отмщении. Став угрюмой и раздражительной, она все больше времени проводила в одиночестве.
Иногда ее навещали соплеменники. Вот и в тот раз она приютила их отряд. Настроены индейцы были враждебно и, затаившись в хижине Деб, старались до поры до времени не привлекать внимания к своему появлению поблизости от окрестных ферм. В силу только им известных причин они решили пока отсрочить уже намеченный набег. Однако один из них, самый злобный и кровожадный, не хотел возвращаться восвояси, не получив хоть какого-то удовлетворения снедавшей его жажды мести. Под покровом ночи он направился в Солсбери, дабы отвести душу, напав на первого встречного. Судьбе было угодно, чтобы этим встречным оказался ваш несчастный брат. Вопреки обычаю брать трофеи, убийца благоразумно не стал снимать с жертвы скальп, благодаря чему никто даже не заподозрил, что на Уолдгрейва напал индеец.
Совершив задуманное, удовлетворенный дикарь воссоединился с теми, кто ждал его в хижине, после чего индейцы ушли, но через три недели вернулись уже в составе многочисленного отряда, чтобы причинить местным жителям более существенный вред и разрушения. Королева Мэб во всем поддерживала соплеменников и направляла их, поскольку, как она потом объяснила, они бросили вызов ее обидчикам. Будучи упрямой и безрассудной, она не ушла к индейцам, а предпочла остаться в своей ветхой хижине, готовая принять любые последствия случившегося.
Дознание по этому делу с новой силой всколыхнуло во мне отчаяние и горе, вызванные потерей друга. Но был и положительный момент: теперь я знал, кто убил вашего брата, и больше не мучил себя сомнениями, подозревая невиновного. Отчасти утешало меня и то, что убийца мертв, причем, вероятнее всего, от моей руки. Злодей, проливший кровь Уолдгрейва, получил по заслугам и уже не сможет никому навредить, правосудие свершилось.
Итак, я поведал вам о своих злоключениях, выполнив обещание, о котором не забывал ни на минуту. Как только мне удалось найти в себе силы взяться за перо, я тут же воспользовался этим, чтобы сообщить вам о том, что со мной произошло. Какие-то детали я наверняка упустил – трудно вот так сразу все вспомнить, – но надеюсь, у меня еще будет возможность дополнить рассказ, когда мне позволят здоровье и досуг.
Оглядываясь назад, я удивлен, как много времени потребовалось на это письмо. Казалось, хватит и нескольких дней, однако одну страницу сменяла другая, и так неделя за неделей, пока наконец я не приблизился к завершению моей истории. Не буду больше пытаться что-то добавлять, затягивая отправку письма, лучше поскорее отошлю его вам, чтобы потом уже в личной беседе обсудить все с вами и поделиться мыслями о будущем. Как только я повидаюсь с Сарсфилдом, незамедлительно навещу вас.
Прощайте.
Э.Х.
Солсбери, 10 ноября
Письмо 1
Мистеру Сарсфилду
Филадельфия.
Я прибыл десять минут назад и пишу вам прямо с причала. Боюсь упустить время, поэтому спешу известить вас о том, что произошло. Не перестаю укорять себя с тех пор, как понял, к чему привела моя опрометчивость.
Подробно я все расскажу вам завтра. Сейчас же должен предупредить вас, что Клитеро жив. Узнав местожительство вашей жены в Нью-Йорке, он, похоже, имеет тайное намерение посетить ее.
Уповаю на Небеса, чтобы этого не случилось! Надеюсь, вы сумеете как-нибудь помешать их встрече. Я же, увы, не могу ни повлиять на ход событий, ни продолжать письмо.
Э.Х.
Письмо 2
Адресат тот же
Теперь, как и обещал вчера, я готов сообщить вам подробности того, о чем упоминал в предыдущем послании. Как мне жилось у Инглфилда, вы уже наслышаны от вашей приемной дочери, поэтому я бы хотел вернуться к судьбе слуги моего почтенного друга, речь, конечно, о Клитеро, который неожиданно исчез и о котором с тех пор не было ни слуху ни духу. Вам безразлична горькая участь этого человека, Вы предпочли бы, чтобы о его существовании и невзгодах все поскорее забыли. Признаюсь, у меня к нему иное отношение. Я беспокоюсь о нем, жалею беднягу и был бы рад облегчить его муки. Не могу поверить, что недуг, от которого он страдает, неизлечим. Я хочу найти его. Хочу узнать, что с ним, и, если возможно, утешить, вдохнуть в него мужество и вселить надежду.
Инглфилд поделился со мной тем, что было известно ему.
– О да! – воскликнул он в ответ на мои расспросы. – Клитеро здесь. Этот чужеземец вновь вышел на сцену. После его исчезновения, когда постель умирающего нашли пустой, Филип Беддингтон из Четаско сообщил мне, что в хижине Деб появился новый жилец. Поначалу я подумал, что, быть может, вернулся шотландец, который построил этот дом, но вскоре выяснилось, что в хижине обосновался мой слуга. Сам я к нему не наведывался, не имел никакого желания, однако от соседей и путников доподлинно знаю, что он по-прежнему живет там.
– Но как! – прервал его я. – Как он там живет, чем питается? Ведь сейчас зима, вырастить ничего невозможно, да и земля в тех местах неплодородная.
– В хижине Деб, – пояснил мой почтенный друг, – он только отдыхает и спит. А едой и одеждой его обеспечивают на соседней ферме, где он работает. Беддингтон обитает неподалеку и в курсе ситуации. Как я понимаю, нынешняя жизнь Клитеро мало чем отличается от той, что он вел у меня, только ночует он не на ферме, а возвращается в хижину, в силу чего общение с остальным человечеством у него совсем сведено к минимуму. Днем он столуется у своих хозяев, а ужин – как правило, кусок ржаного хлеба – уносит с собой, проводя все свободное от работы время либо в четырех стенах хижины, либо в укромных уголках пустоши, где в одиночестве бродит куда глаза глядят, лишь бы подальше от людей.
Информация, полученная от Инглфилда, меня немного успокоила. Видимо, Клитеро уже не так печалится и отчаивается, как я думал. Может, ему постепенно удастся и вовсе освободиться от своих мрачных мыслей.
И все же, размышляя о нем, я не мог не признать, что его жизнь, хоть и стала чуть более приемлемой, тем не менее была ужасна и унизительна для человека, питавшего в юности большие надежды и наделенного множеством достоинств. Такая самоизоляция в дикой глухомани лишь способствовала его хандре и изощренным пыткам угрызений совести. Сочувствуя ему, я решил, что должен убедить скорбящего
