чтоб та не умчалась на волю.
Неловкость ― вот, что я сейчас чувствую. Не зная, что говорить ― замираю посреди комнаты и накручиваю на палец подол сарафана.
– Отвлёк от чтения? ― кивают на раскрытую книгу, лежащую корешком вверх в кресле.
Отрицательно мотаю головой.
– Пыталась. Не могу сконцентрироваться.
Глаза цепляются за знакомые буквы и даже складывают их в слова, а те в предложения, но маломальский смысл упорно ускальзывает, оставляя в голове кашу.
Папа, осторожно отложив книгу на кофейный столик, присаживается в кресло, сцепив руки в замок. Напряжён, взгляд прячет. С удивлением осознаю, что неловко не мне одной.
– Вероятно, сейчас ты зла, обижена или вовсе меня ненавидишь.
– Это не так.
– Надеюсь. И да, я допускаю, что могу быть местами неправ или излишне резок, но прошу благосклонности. У меня не так много дочерей-подростков, чтобы спокойно наблюдать, как они губят свою жизнь.
– А губят ли?
– Сама как думаешь?
– Думаю, что каждый имеет право учиться на своих ошибках.
– Отчасти, да. Но зачем наступать на грабли, если можно этого избежать?
– Ради роста личности? Опыта?
Мой ответ вызывает тихую усмешку.
– В этом возрасте все считают себя очень самостоятельными. Сам таким был. Но ведь вы оба: и Виктор, и ты ― ещё дети.
– И как же повзрослеть, если не давать нам шанса?
– Видимо, в какой-то момент родителям всё же стоит уступить и ослабить поводья, надеясь на лучшее.
Непонимающе хмурюсь.
– Значит ли это, что…
– Я не стану мешать, если ты об этом. Но и не в восторге от твоего выбора, как ты можешь догадаться.
Чувствую… облегчение, да? Не камень с души, но увесистый булыжник точно сейчас перестал сдавливать плечи. Подчиняясь мимолётной эйфории, делаю то, что делала всегда, вне зависимости от возраста: залезаю к папе на коленки, обнимая его.
– Ты видишь только одну сторону медали. Она неказиста, верно, но есть ведь и обратная. Витя тебе не нравится. Я понимаю: почему. По тем же самым причинам изначально он не понравился и мне, однако… Он другой. Со мной ― он другой. Гораздо лучше, чем хочет казаться.
– Надеюсь на это, дочка. Я надеюсь, ― поглаживая меня по спине, удручённо откликаются. ― Пока ты была маленькой, всё было куда легче.
– Девочка выросла, ― прижимаюсь к нему покрепче, вдыхая горький запах одеколона. ― И влюбилась. Сильно влюбилась.
– Вижу. Поэтому и понимаю, что удерживать тебя силой не получится. Хотим мы того с мамой или нет, но мы уже ничего не решаем. Остаётся только принять, ― перед моим носом промелькивает киндер. Киндер!? Вопросительно отстраняюсь. ― Он ждёт тебя внизу, ― вручают мне сладость, а я от его слов забываю, как дышать. ― Хочет кое-что сказать.
От накрывшей радости, смешанного с недоверием, впадаю в ступор.
А затем срываюсь с места.
Несусь к двери, и снова зависаю. Возвращаюсь к папе, быстро целую его в щеку, забираю киндер и лишь потом уже лечу к лифту. Окрылённая и счастливая.
Какой же медленный старый скрипун! Не видишь, я спешу? Остервенело вдавливаю бедную кнопку, хоть и понимаю, что от этого тот быстрее не приедет, но ведь нетерпение грызёт под ложечкой. Как тут стоять спокойно?
Наконец, загорается зелёный треугольник, вот только четыре этажа ― это так долго! Ещё и кабина останавливается на каждом, подбирая народ, который смотрит меня как на чокнутую, когда, растолкав их локтями, я первой вылетаю в холл.
Но там пусто. В смысле, нет, разумеется, тут редко бывает безлюдно, вечно кто-то отдыхает на диванчиках, но тот, кто нужен ― его нет. Интуитивно выхожу на улицу и… нахожу того, кого искала.
Витя курит в сторонке, возле того самого дерева, под которым мы целовались. Замечает меня, выбрасывает едва зажжённую сигарету и идёт навстречу.
На секунду включается паника, возвращая все сомнения, что я успела выстроить шаткими баррикадами в своей голове. Только это заставляет меня затормозить, ожидая первого шага от него. И Сорокин делает его, хватая меня за плечи и привлекая к себе для поцелуя.
Долгого, пылкого, пусть и с никотиновым привкусом, но такого прекрасного, что всё вокруг растворяется. Смотрят на нас или нет, какая разница, если тебя так целуют. С удовольствием бы растянула эту секунду в бесконечность, однако Витя отрывается первым.
– Я скучал.
Я тоже. Очень. Он даже не представляет, как. Вот только отвечаю очень по-женски.
– Мог прийти раньше.
– Не мог. Были дела.
Блин. Меня настолько окрылило его появление, что только сейчас замечаю, что он мрачнее тучи.
– Есть проблемы? ― с плохим предчувствием царапаю ногтями ткань его свитера. Белый. Белый свитер. Я так привыкла к одной и той же чёрной толстовке, что белое, вне стен школы, просто не могу на нём воспринимать.
– Надо поговорить, малая.
"Надо поговорить" ― звучит как занесённая над осуждённым сталь, за секунду до обезглавливания. С этой фразы обычно либо всё заканчивается, либо начинается не очень хорошее. И всё же я послушно позволяю увести себя по деревянному настилу, что ведёт вглубь территории.
Люди, занимающиеся ландшафтным дизайном нашего отеля ― настоящие профессионалы, потому что такой цветущий оазис ещё не везде в этом месяце встретишь. Сейчас, конечно, бутоны садовых роз уже тихонько осыпаются, но зато другие вовсю цветут. Как та же Канна, веточку которого по пути срывают и протягивают мне.
Ммм… можно ли считать, что Витя Сорокин подарил мне "вонючий веник"?
Уходим по "декоративному" навесному мостику к берегу, мимо закреплённых за номерами личных соломенных бунгало. На пляже уже менее людно, чем у бассейнов, хотя находятся те, что не боятся закалки прохладными температурами.
Мы не рискуем и, отойдя в сторонку, усаживаемся на гальку. Плечом к плечу. Так, чтобы всё постороннее осталось за спинами, а перед нами накатывали пенные волны, доходя практически до кончиков пальцев моих вытянутых ног. Снимаю шлёпки, роя среди мелких камушков углубления. Приятно, романтично и… волнительно.
– Это Яна, ― первым нарушает молчание Витя, разглядывая рассекающий вдалеке воду катер, пока я, заправив Канну за ухо, шуршу обёрткой от помятого киндера. Скрыть нервяк ведь как-то надо. ― Яна позвонила твоему отцу.
– Знаю.
– Он сказал?
– Нет, ― разламываю шоколад, угощая Сорокина и облизывая сладкие пальцы. ― Догадалась.
Несложная задачка, уровня начальных классов.
– Ну вот. Теперь можешь не беспокоиться о ней. Она больше не станет проблемой.
– Почему?
– Потому что я таких подлянок не спускаю.
Хм…
Нет, я рада, конечно, что на один головняк станет меньше, но всё же… не слишком ли жестоко?
– Она тебя любит, ― грустно замечаю, соединяя половинки выпавшей из капсулы игрушки. Не повторка, надо
