Читаем без скачивания Чужие сны и другие истории - Джон Ирвинг

Грасс сообщает: заполняя анкеты, там, где требовалось указать профессию, он честно ставил «писатель». Профессия, уходящая своими корнями к началу мира, если мир действительно имел начало. Прекрасная, опасная, самонадеянная, сомнительная профессия, заслужившая немало самых разных эпитетов. Восточногерманский «аппаратчик», китайский «красный охранник» или Геббельс, когда был жив, могли бы сказать то же, что год назад сказал Франц Йозеф Штраус. Перейдя с парламентского на простой немецкий язык, он назвал писателей «крысами и мясными мухами».

О себе и Шлёндорфе Грасс замечает: «За что мы пили? Поскольку часто одним бокалом дело не ограничивалось, мы пили за противоречия, за постоянно оспариваемую истину; естественно, мы пили за здоровье людей (кем бы они ни были) и за белоснежные листы бумаги, требующие, чтобы их поскорее заполнили словами. И за себя — крыс и мясных мух — мы тоже пили».

Грасс называет себя «ребячливым, как большинство писателей». Возможно, потому-то у него и сохраняется желание проказничать. Однако он вполне серьезен, ибо есть вещи, известные только по-настоящему серьезным людям; в частности — уверенность, что неистребимая ребячливость способна проистекать только от величайшей серьезности. В «Камбале» он пишет: «Сказки лишь ненадолго умолкают либо, окончившись, начинаются снова. И каждый раз, уже иными словами, они рассказывают правду». А в романе «Роды из головы» он заставляет самолет, на котором летели Харм и Дёрте, «кружить над Бомбеем, не получая разрешения на посадку, поскольку я забыл добавить кое-что, записанное у меня на отдельных бумажках, о чем нужно было серьезно подумать перед взлетом: будущее».

Относительно нашего будущего Грасс проявляет разумную осторожность. Он даже допускает мысль, что немцы могут вымереть. «И разве не существует такой возможности, что немецкая культура (включая и литературу) будет оценена как цельное и многогранное явление только после вымирания немцев?» Хотя Грасса приятно и весело читать, он никогда не бывает настолько неуверенным, чтобы прибегать к вежливости.

(Оценивая творчество Селина,[83] Курт Воннегут писал: «Он обладал самым скверным вкусом, какой только возможен… похоже, он не понимал, что величие литературы во многом объяснялось аристократической сдержанностью и обостренным чувством собственного достоинства… он создал более высокий и более ужасающий порядок литературной правды, игнорируя увечный лексикон леди и джентльменов, вместо которого использовал более понятный язык пронырливых и смышленых уличных мальчишек, то и дело получающих от жизни тумаки. Каждый писатель у него в долгу… никакой честный писатель… больше никогда не захочет снова стать вежливым».)

Грасс тоже умеет быть жестким. Вот как он пишет о Дёрте: «Теперь она хочет ребенка. “На этот раз — решено!” — заявляет она, ступая на цыпочках по дорожкам религиозного мировоззрения. Вместе с женщинами острова Бали она ставит украшенные цветами чашечки риса в храмах под священными деревьями, посещая каждый храм, который положено посетить белой женщине, желающей забеременеть». Одновременно она перестает заниматься сексом с Хармом. («Я пока еще не подошла к той стадии».)

А вот его слова об ограниченности киноискусства: «Никакими средствами кино не передать, что в пещере воняет».

Или взять оценку Грасса, данную им поколению Харма и Дёрте — моему поколению студентов-бунтарей: «Они обнаружили, что увязли по колено в потреблении-во-имя-процветания и безрадостном сексе, но время студенческих протестов запечатлелось в их мозгах. У них сохранились слова и понятия тех лет, сохранились как альтернатива, как то, что в любое время, в сидячем или лежачем положении, можно повторить».

А вот что он пишет обо всех нас: «Наши комплексы и неврозы — предметы массового производства».

Грасс писал в семьдесят девятом году: «Претенденты на роль “великого фюрера” не переведутся. Фанатичный проповедник в Вашингтоне и его престарелый, больной и недалекий коллега в Москве[84] позволяют другим решать за них то, что впоследствии они объявят миру как свои решения. Естественно, у нас по-прежнему есть (в качестве торговых марок спасения) старый добрый капитализм и старый добрый коммунизм, однако вследствие искренней и непрекращающейся вражды обеих систем они становятся все более схожими… два злых старика, которых мы вынуждены любить, поскольку навязываемая нам любовь не допускает пренебрежительного отношения к себе».

«Вот так мы безутешно, ощупью, бредем в новое столетие. В школьных сочинениях и первых романах молодых писателей мрак соперничает с мраком».

Но и в мрачных ощущениях Грасса не покидает остроумие, поднимая их на иной уровень: «Я предлагаю моему восточному соседу-диктатору:[85] давайте каждые десять лет меняться политическим устройством наших стран. Тогда, сообразно принципу компенсации, Германская Демократическая Республика получит возможность передохнуть под властью капитализма, а Федеративная Республика Германия — сбросить жирок под властью коммунизма».

«Как бы Сизиф отреагировал на оруэлловское десятилетие?» — спрашивает Грасс.

Самому Оруэллу он пишет: «Нет, дорогой Джордж, это не было бы так плохо, или это было бы плохо, но совершенно по-иному, а в некоторых отношениях даже несколько хуже».

Рассуждая о Сизифе, Грасс задается вопросом: «Каков мой камень? Нагромождение слов на слова? Книга, за которой следует новая книга, а за той — еще одна?.. Или любовь со всеми ее эпилептическими припадками?» (По мнению Грасса, его камень — это «добрый попутчик».)

Роман «Роды из головы» вкратце касается и ранних произведений Грасса. «Ошибочно думать, будто “Кошка и мышь” — это повторное переживание моих школьных горестей, предпринятое с целью освободиться от их подсознательного груза. Мне было бы грех жаловаться на недостаток учителей. Я просто не мог писать о них иначе. В этом романе фройляйн Шполленхаэур пытается учить Оскара; в “Собачьих годах” учитель Брунис без конца принимает капли от кашля; в романе “Под местным наркозом” учитель Старуш страдает от головных болей; Герман Отт в романе “Из дневника улитки” остается учителем, даже когда его запихивают в погреб; даже Камбала оказывается педагогом, а тут еще эти двое из Гольштейна…» По словам Грасса, Дёрте и Харм решили стать школьными учителями «из лучших побуждений». Но почему писатель столь недружелюбно настроен к учителям? Потому что «мои взрослеющие дети день за днем приносят домой атмосферу школы: передающуюся из поколения в поколение неистребимую скуку уроков, суету вокруг отметок, поиски смысла, метания то влево, то вправо, душное зловоние, в котором гибнет каждое дуновение свежего ветра!»

При своем небольшом объеме роман «Роды из головы» весьма насыщен по содержанию. Грасс пишет: «В нашей стране все зациклились на росте. Мы вечно не удовлетворены. Для нас никогда не бывает достаточно. Нам всегда хочется большего. Если что-то существует лишь на бумаге, мы торопимся воплотить это в реальности. Даже во сне мы что-то производим. Мы делаем все, что осуществимо. А для нас осуществимо все мыслимое».

Не обходит Грасс и типично немецкий вопрос — разделение Германии на восточную и западную. Он говорит: «Только литература (с ее внутренней “подкладкой”: историей, мифами, чувством вины и прочими реликтами) перекидывает мост между двумя государствами, которые с отменной угрюмостью отсекли себя друг от друга». Все это мы находим в каждом романе Грасса, и ко всем им применимы его слова: «Только литература». Его дар рассказчика необычайно прозорлив и естествен. Если он не преувеличивает, если он действительно не имел недостатка в учителях, то он ведь и сам не перестает быть учителем. В «Камбале» — истории, которая рассказывалась, пока «толкли желуди, ощипывали гусей и чистили картошку», — Грасс не скрывает своего раздражения, ополчаясь на мир глупцов, чьи сердца не пронять литературой. «Сколько понаписано об искусстве рассказывать. Люди хотят услышать правду. А когда слышат ее, то заявляют: “Все это выдумки”. Или с усмешкой бросают: “Он вам еще и не такое наплетет!”»

В романе «Под местным наркозом» усердный студент Шербаум, пытаясь пронять совесть берлинцев, поджигает свою любимую таксу. Он с грустной правдивостью замечает, что люди скорее откликаются на страдания животных, нежели таких же, как они, людей. Создавая образ Шербаума, Грасс, возможно, думал о немецком радикале, бывшем студенческом лидере и бунтаре Руди Дучке. Как и Харм с Дёрте, Дучке — «революционер из немецкой книжки с картинками». (В тысяча девятьсот семьдесят девятом году с этим человеком случился эпилептический припадок в ванной и он захлебнулся.) «Что меня печалит в нем? — спрашивает Грасс. — Податливость своим желаниям. Стремительная потеря идей. Воззрения, выродившиеся до книжонок в мягких обложках».