Зиновьев вошёл без стука, но сразу спросил разрешения обратиться. Не нравились мне последнее время его взгляды, какие-то уж чересчур внимательные и уж больно себе на уме.
– Товарищ младший лейтенант госбезопасности, – ишь как официально, точно какую гадость задумал. – А откуда вы так хорошо немецкий язык знаете?
Ага, давно я этого вопроса ждал, надеялся, правда, что не дождусь, потому как нормальной отмазки так и не придумал. Что же, придётся отмазываться по-дурацки.
– Тогда уж присаживайтесь, старшина, раз пошёл такой разговор. Только давайте сначала определимся – что вас интересует больше: причина моего знания немецкого языка или личность сидящего перед вами человека? – О, как сразу подобрался. – Проблема в том, что ответа нормального у меня на ваш вопрос и нет.
И я слегка пожал плечами, ожидая реакции собеседника.
– Вашу, как вы сами выразились, личность, мы проверили, и ещё будем проверять – внешне старшина спокоен, хотя я ощущаю его как сжатую пружину, – но сейчас меня интересует лишь заданный вопрос. Постарайтесь ответить именно на него.
– И как мне это сделать? Ведь вам или вашему начальству наверняка уже известно, что и в школе, и в институте я французский учил. Точнее, старался, но ни Татьяна Ильинична, это наша школьная учительница, ни Анастас Ефимович, что пытался вбить в меня эту науку позже, так в целом и не преуспели. Мать даже репетиторов пыталась нанимать, но быстро поняла, ещё в школе, что дело это безнадёжное, только деньги на ветер выбрасывать. Ну не давался мне сей предмет! И что – зная всё это, вы поверите, будто я за те полтора месяца, что в одиночку по лесам бегал, сумел немецкий выучить? На котором до войны, кроме «Рот Фронт», ни единого слова произнести не мог. Вот и получается, товарищ старшина госбезопасности, что единственным нормальным, материалистическим объяснением этого казуса будет одно: перед вами сидит матёрый враг, для которого этот язык родной.
Молчит старшина, лишь взглядом сверлит: мол, колись мил-человек, до самого донышка колись. Всё правильно, он сюда не болтать пришёл – мою болтовню слушать. Авось и вылезет даже не фактик какой – так, намёк на него, шероховатость мелкая. И разговор этот, чувствую, далеко не последний. Будут ещё беседы задушевные, и темы для них найдутся – не на одном же немецком языке свет клином сошёлся. Много у командира здешнего отряда странностей, хоть и не все видны невооружённым глазом. Но глаз-то у моего визави не просто вооружён – глаз-алмаз, что «увидит даже прыщик на теле у слона» (вот чёрт, опять поговорки какие-то дурацкие в голову лезут). Но до тех пор, пока явная польза от моих действий многократно превышает гипотетический вред, что способен измыслить самый подозрительный ум, разговоры эти так разговорами и останутся. Главное, чтобы у старшины не сложилось впечатления, будто я пытаюсь его обмануть или убедить в чём-то. А поэтому врать и не надо, а говорить лишь правду – о том, что спрашивают. А о чём не спрашивают – помалкивать. Вот где вы видели особиста, который заподозрит объект разработки в способности «поглощать» чужие души? Правильно, нигде. Для этого ему надо родиться лет на триста раньше и служить в Святой инквизиции.
Вот и продолжу исповедь в таком ключе: «Что могу знать, не скрываю, в чём могу быть уверен – не сомневаюсь, ну а что ни в какие ворота лезет… Вот вам, товарищ старшина, факты и ешьте их с кашей, а я в стороне глазами похлопаю, потому как сомневаюсь». Эх, как бы не переиграть!
– Приходилось ли вам слышать истории о том, как люди после травмы, повлекшей потерю сознания, внезапно обретали знания языков, на которых раньше не говорили? Судя по вашей гримасе – слышали, но не верили. Ведь так?
– Так, товарищ младший лейтенант. А вы? – вернул подачу старшина.
– Мне тоже приходилось… Как-то я прочитал, уж не помню даже где, в раннем детстве ещё, вроде как в журнале «Вокруг света», старом, ещё с ятями и фитами, историю… Хотя, может, и не там, я в детстве много читал, это уже когда высшее образование пошёл получать, не до того стало – зубрёжка. Так вот, прочитал я заметку о том, что какой-то вроде бы моряк получил травму, то ли реем каким, то ли гиком по голове его треснуло. Моряк был вроде португалец, а может, испанец, не суть важно, но, очнувшись, он заговорил по-французски, хотя до того знал с десяток фраз. Гипотез у учёных было много – одни говорили, что он мог слышать французскую речь, но не обращать внимания, а мозг всё запоминал, а потом бах – и мозаика сложилась. Другие считали, что это память предков сработала – был кто-то из его предков французом, и вот таким образом потомок знания получил. Что-то ещё вроде придумывали, но, вы правы – поверить в это было сложно даже подростку. И, тем не менее, был у меня такой случай, – тут я сделал небольшую паузу, хлебнув воды, – я, когда в окружение попал, сначала просто по лесам бегал, как многие. И, похоже, начал потихоньку сходить с ума от собственного бессилия: ни патронов нет, ни осознания ситуации – немцы в десяти шагах о чём-то болтают, а я не понимаю, что они в следующий момент делать собираются. А они порой такое творили… В общем, начала мной овладевать навязчивая мыслишка: «Ну его, этот французский, а вот немецкий язык мне теперь край как нужен. Как угодно: хоть бога с чёртом проси, хоть башкой из дуба выколачивай знание этого проклятого языка». По крайней мере, никаких других мыслей из того периода сейчас вспомнить не могу, как в тумане был. Всё вдоль дорог шатался и в обрывки немецкой речи вслушивался, пытаясь понять хоть что-нибудь. Но без всякого толка до поры до времени. И вот однажды, я тогда как раз к Жерносекам подходил, голодный был, усталый, не выспавшийся, пёр прямо по дороге, да ещё и винтовку нес, уже неисправную. Тут немцы и выскочили сзади, я даже звук мотора мотоцикла не расслышал, да что там – даже не помню, как они в меня стреляли. Очухался, башка раскалывается, всё кружится, мордой в луже крови валяюсь. Повезло, что пуля вскользь прошла, только оглушила.
– Это оттуда у вас этот шрам на голове?
– Ну да. Встал я и сдуру попёрся дальше. А немцы в деревне. Тут такая на меня злость напала – первому я просто шею сломал. До этого даже сил идти почти не было, соплёй можно было перешибить, плюс потеря крови, но такого бугая завалил. Перед смертью, он-то думал, что перед моей, ещё обругал меня свиньёй и говнюком, а я понял, но внимания тогда не обратил. И потом, когда ещё двоих убил, понял, что они кричали, но тоже ноль внимания на это. Торкнуло меня уже тогда, когда документы их рассматривал, прекрасно понимая, что написано. Тут-то до меня и дошло – сбылась мечта идиота. Правда, на этом я не остановился и иногда, когда свободный вечер выдастся, беру любой текст подлиннее на немецком языке и читаю почти до потери сознания. А для устных упражнений у меня теперь постоянный учитель есть и, что особо ценно, добровольный – Вальтер всегда рад возможности погутарить на родной мове. Так что теперь я в недлинной беседе с любым немцем за своего сойти могу… Вот, собственно, и всё, – добавил я, немного помолчав. – Не знаю: удовлетворит ли вас такой ответ, но другого у меня всё равно нет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
