не стала бы, даже ежели бы мне за каждый разговор шиллинг давали: эта его рожа меня, как говорится, до Страшного суда преследовать будет. Я видала, что он в любой час дня или ночи из дома выйти может или обратно заявиться – этот араб весь из себя таинственный, а ходит так быстро, будто от смерти спасается. К дому тому много кто приходил: мужчины и женщины… женщины по большей части… и даже дети малые. Видала, как они в переднюю дверь тарабанят, надрываются, но ни разу не замечала, чтоб их кто-то внутрь пускал – да им и не отвечал никто. Кажется, могу сказать, ни чуточки не соврав, что пока араб у себя был, я с дома глаз почти не спускала, я и по ночам часто встаю на него поглядеть, поэтому навряд я много пропустила из того, что там случалось.
Мне больше звуки не нравятся, что из того дома доносятся. Иногда целыми днями тишина, словно все внутри померли, а бывает, ночь напролет вопли да стоны, крики да визги – никогда доселе такого не слыхивала. Не раз и не два думала, что у него в передней комнате сам дьявол обитает, со всеми его чертями. А кошки-то – ума не приложу, откуда они набежали! Пока араб тут не поселился, котов в округе не было… да и что им тут делать; а как только он въехал, так целое нашествие началось. Набегут к дому чуть не полками и давай орать, точно взбесились… говорю вам, глаза б мои на них не смотрели. Их этот араб, должно быть, шибко любит. Я их и в доме видала, сидят в окошках, внизу и наверху, иной раз не меньше чем по дюжине.
Глава 40. Что мисс Коулман увидела в окно
Когда мисс Коулман сделала паузу, словно ее рассказ подходил к концу, я посчитал разумным как можно быстрее попытаться направить ход повествования к недавним происшествиям.
– Насколько я понимаю, мисс Коулман, вы видели, что творилось в доме сегодня.
Она стиснула свои похожие на щипцы для орехов челюсти и окатила меня презрением, посчитав свое достоинство задетым:
– А я не к тому веду?.. ежели дозволите. Не научили вас манерам, так я их преподам. Люди моего возраста не любят, когда их поторапливают, юноша.
Я покорно замолчал: она ясно дала понять, что пока сама не закончит, остальные должны просто слушать.
– В последнее время там, через дорогу, много странностей случается – настоящих странностей, потому как, видит Бог, ничего обыкновенного тут и не происходило. Араб этот туда-сюда, точно одержимый, носился: я его раз по двадцать на дню видела. А нынче утром…
Она замолчала и уставилась на Лессинхэма. Очевидно, стоило повествованию свернуть в нужном направлении, она заметила его растущую заинтересованность – и ей это не понравилось:
– Не надо на меня так смотреть, юноша. Я такого не потерплю. А что касается вопросов, отвечу на них, как закончу, но даже не смейте меня до поры спрашивать – не надо меня перебивать.
До этой минуты Лессинхэм и без того хранил молчание, но старуха, кажется, хорошо понимала, что поток невысказанных слов так и рвется у него из груди.
– Нынче утром… как я уже упомянула, – она зыркнула на Лессинхэма, будто подавляя его сопротивление, – часов в семь, араб тот домой заявился. Время я точно знаю: я иду открывать молочнику, когда половина восьмого бьет, а часы мои всегда забегают на тридцать минут вперед. Значит, забираю я молоко, а молочник мне говорит: «Эге, мисс Коулман, дружок-то ваш тут как тут». «Какой еще дружок?» – спрашиваю, потому как никаких друзей у меня в округе не водится, да и врагов, я надеюсь, тоже.
Я оборачиваюсь, а там араб по дороге несется, только одеяло его на ветру развевается, руки перед собой выставил – не случалось мне еще видать, чтоб кто-то этак хаживал. «Боже мой, – говорю, – как бы он себя не покалечил». «Как бы его кто другой не покалечил, – говорит мне молочник. – У меня от одного его вида молоко киснет». Ну, бидон он свой взял и с ворчанием ушел; не знаю, чем тот араб ему насолил… Как он мне молоко не доливает, так и Господь ему терпения не додал. Мне не особо приглянулось, что он араба мне в друзья приписывает: не друг он мне, никогда другом не был и уж точно не будет.
Молочник ушел, а к арабу, пока он дома сидел, приходили пятеро: трое из них торговцы, это я точно знаю, потому как потом они ко мне наведались. Конечно же, араба они не дозвались, сколько в дверь ни тарабанили; ясное дело, денег этим в карман не положишь, только настроение попортишь, но я его не виню: торгашам дай лишь слово вымолвить, и их уже не остановить.
А теперь о том, что днем случилось.
Я подумал, что ей было давно пора перейти к делу, хотя ни за что в жизни не посмел бы намекнуть на это.
– Ладно; наверно, три пробило, ну, может, половина четвертого, что-то около того, когда к дому подошли двое мужчин и женщина, и одним из них как раз был этот ваш приятель. «Угу, – думаю, – что-то новенькое, такие сюда еще не приходили; интересно, что им понадобилось». Этот ваш приятель начал в дверь колотить – тарабанит и тарабанит, впрочем, здесь так уже принято, а ему, как обычно, ни ответа ни привета, хотя я знаю, что араб все еще дома.
Вот тут я почувствовал, что мне, несмотря на весь риск, просто необходимо задать вопрос:
– Вы уверены, что араб был дома?
Она восприняла это вмешательство спокойней, чем я ожидал.
– Конечно, уверена… ужель я не видала, как он в семь вернулся и больше не выходил: да я за все то время и на пару минут глаз с дома не отвела, однако же его не заметила. Ежели не внутри он был, то где еще?
В тот момент я при всем желании не смог бы ответить. Она с торжеством продолжала:
– Другие натарабанятся всласть и уходят, а эта троица направилась на задний двор, и я не я буду, ежели им, вместе с женщиной-то, не пришлось в кухонное окно пролезать, потому как ни с того ни с сего в передней комнате штору даже не подняли, а сорвали, и гляжу, за окошком этот ваш приятель стоит и штору в руке сжимает.
«Ох, – себе говорю, – вот нахальство так нахальство. Ежели тебя не пускают, а ты сам проходишь, ни у кого не спросясь,
