Родион Павлович довольно улыбнулся, подобно учителю, услышавшего от ученика правильный вопрос. Тоня скривилась, словно бы от зубной боли, а Вадим вернул покер-фейс.
— Дело во влиянии. — произнес Наставник. — Дальневосточные роды его имеют в достатке, но только на своей территории. Там мы хозяева, но вот беда — на западе страны это ничего не значит. Это как с провинциальными олигархами. Дома они могут весь город за причинной место держать, мэра, а то и губернатора с силовиками с руки кормить, но только дома. В той же Москве они никто и звать их никак.
— И в Новосибирске?
— И здесь. Ланским, чтобы выйти за черту провинциального клана, нужны связи и влияние. Новосибирск в этом отношении идеален. Тоже провинция, но не такая глухая, как наша. Денег больше, возможностей больше. То есть трамплин для дальнейшего роста очень неплохой. При этом, здесь не так все запущено, как в той же столице, где мы могли претендовать только на роль наемников или слуг старшего рода.
— А хочется быть великими, да?
— Всем хочется. В отличие от Хабаровского, наш Лидер понимает, что в своем развитии клан достиг потолка. И дальше наш ждет только стагнация, фракционные войны внутри семьи, и деградация. Возможно даже развал на несколько малых семей с последующим поглощением их более крупными и сильными соседями.
— Например, Китаем.
— Например.
И тут, это был единственный раз за всю нашу откровенную беседу, я понял, что Наставник мне солгал. Причем, не только мне. Его ответ предназначался и Вадиму с Антониной.
Сделав в памяти зарубку, я кивнул с серьезным видом.
— Если Ланские хотят упрочить свои позиции в Новосибирске, то судьба подбросила нам неплохие карты. Я ведь герой, верно? Спаситель четвертого поколения новусов. С такой ставки можно очень неплохо влияния прирастить.
Тоня бросила на меня заинтересованный взгляд.
— Поясни.
— Обязательно. Только скажи для начала, мы можем инициировать съезд этого дурацкого Комитета?
5
Раннее утро 26 мая. Новосибирск, Кировский район.
Пастырь любил одиночество. Его редко можно было увидеть в компании учеников, за исключением, разве что, проводимых служб. Поговаривали, и он об этом прекрасно знал, что все свободное время Пастырь проводит в молитвах и врачевании. Более того, это даже не было неправдой. Относительно второго, естественно.
Даже здесь, на окраине Новосибирска, в каком-то диком рабочем предместье, который полиция посещала только по самой крайней необходимости, он занял отдельный дом, входить в который могли лишь люди из ближнего круга. Такие, как ординарец, принесший дурную весть.
Плечистый мужчина на входе сгорбился, стараясь смотреть в пол. Только бы не увидеть печать гнева на лице Пастыря, сидящего за столом. Но докладывал четко, по делу и без дрожи в голосе. Закончил фразой:
— Не вернулся никто.
Хозяин дома молчал около минуты. Помещение, освещенное лишь стоящей на столе свечой, было погружено в полумрак, по углам лежали густые тени. Дрожащий свет обрисовывало острые черты лица Пастыря и делал тени живыми.
— Внешнее наблюдение? — наконец уточнил невысокий, седоватый мужчина. Без особенного, как показалось ординарцу, интереса.
— Ушли беспрепятственно. Только одна группа оказалась внутри периметра оцепления нелюдей, но и им удалось отступить.
— Ясно. Что говорит наш осведомитель?
— Клянется, что ничего не знал об операции нелюдей.
— Считаешь, ему можно верить?
— Он на крючке, размером с лом.
Пастырю не требовались ответы на последние вопросы. Он и без ординарца прекрасно знал, что осведомитель не лжет и в самом деле был не осведомлен о проводимой нелюдями операции. Но слушая ординарца, он получал отклик и своим заключениям. И вычеркнул из списка подозреваемых еще одного фигуранта.
— Это все?
Казалось, его совершенно не заботили дурные вести, принесенные в ранний час.
— Да, Пастырь.
— Можешь быть свободен.
Сидящий за столом мужчина взмахом руки отпустил ординарца. Стоило тому выйти из комнаты, как он с тяжелым вздохом опустил голову на стол.
— Значит, минус одна боевая группа. — пробормотал он. — Минус одна группа. И ведь не узнаешь теперь, что произошло!
Пастыря куда больше волновала не потеря слаженной боевой единицы, каждая из которых была на счету, а полная неизвестность, связанная с гибелью бойцов. Именно гибелью, тут уж опытный лидер никаких сомнений не имел. Его люди могли не выйти на связь с внешним наблюдением только по одной причине — никого из них не осталось в живых.
Но как? Засада? Неужели осведомитель солгал, и в тайном логове нелюдей были не только их щенки? Или не справились? Маловероятно, бойцы прекрасно подготовлены к столкновению с таким противником, к тому же снабжены «Баньши». Это устройство, выданное ему Пророком, еще никогда не подводило.
А может Тьма все-таки выставила своего Воина? Ведь Хинчжи говорил о том, что это возможно. «Ближе к концу времен, за год до Пришествия, Тьма выставит своего Воина, чтобы помешать Предначертанному». Это бы объяснило гибель боевой группы, но — Великое Небо! — это же значило…
«Так и есть! — жестко оборвал свои размышления мужчина. — Миру остался год! Ты всегда это знал, ты трудился именно ради этого! Соберись и сделай так, чтобы все произошло так, как предначертано!»
В первую очередь нужно было поставить в известность Пророка Хунчжи. Если Воин Тьмы действительно вышел на сцену, он должен об этом знать. В конце концов, никто не знал, где тот появится, известно было только время.
«А если нет? Если я ошибся, и гибель бойцов никак не связана с пророчеством о конце времен? Сбой в работе „Банши“, неучтенные нелюди — да мало ли что? Любая мелочь могла разрушить операцию! Не хотелось бы уподобиться пастушку, который кричит „Волки!“ едва заслышит шум в кустах. Не после того, как получил столь важное задание от посланца предков!»
Значит нужно было выяснить, что произошло. Отозвать все силы, направленные на террор, и сосредоточиться на сборе информации. Любой, абсолютно любой информации. При необходимости даже рискнуть вторым, спящим пока, агентом из нелюди — если действительно наступают последние времена, тот все равно вскоре станет бесполезным. Пусть вскроется, но узнает, что произошло в баре «Ильм» сегодня ночью.
Низкий глухой стон оторвал Пастыря от размышлений. В углу, полном теней, шевельнулось тело огромного зверя. Мужчина тут же вскочил и приблизился к нему. Возложил обе руки на лобастую голову и заглянул в исходящие гноем глаза.
— Тихо, Снежок, тихо. — зашептал он голосом полным нежности. — Сейчас станет полегче, мой хороший. Сейчас будет легко и боль уйдет. Тихо-тихо-тихо…
Руки гладили голову зверя, губы шептали увещевания и вскоре чудовищное создание стало затихать. Дыхание его хоть и осталось хриплым, выровнялось.
— Ну вот видишь, Снежок, видишь? Я же говорил? Говорил. Уже полегче стало, мой хороший? Да, молодец! Ты храбрец у меня, настоящий храбрец! Засыпай. Засыпай, тебе уже недолго осталось терпеть. Денька два еще и будешь резвиться, как котенок.
Имея хорошее воображение, в звере действительно можно было разглядеть что-то кошачье. При этом ни на льва, ни на тигра, он не походил, хотя размерами превосходил обоих. Треугольный череп, скорее всего принадлежал тигру, как и тело. Только вот шерсти у него не было, с ног до головы кожу животного покрывало крепкая чешуя, то ли рыбья, то ли змеиная. Часть чешуек вдоль хребта сейчас отсутствовали, вырванные с мясом.
Могучие лапы дернулись, выпуская из подушечек острые когти, размером с палец мужчины. Но Пастырь даже не вздрогнул. Он смотрел в глубинную суть зверя и видел не чудовище, способное оставить заикой закаленного войной ветерана, а несчастное животное. Измененное дарами боро-джан, почти разумное. Страдающее и нуждающееся в помощи. Которую только он и мог оказать. Ведь именно в этом и было его предназначение.
