— Нет на свете истинной дружбы.
И как я ей ни доказывал, что отказ приехать на свадьбу не мерило дружбы, что, если б нас постигло горе и мы позвали тебя на помощь, ты немедленно бы явился. Она только покачивает в ответ своей хорошенькой головкой. Ты этим не огорчайся: Рита за последние дни мрачно настроена. Она побледнела и вся зябнет, уверяет, что «немецкое солнце» не так греет, как итальянское.
А не только дни, но и ночи стоят небывало жаркие.
Этот «нервозный озноб», иначе я его и назвать не могу, начался с того дня, когда я по своей глупости сводил ее в склеп.
Склеп, конечно, вычищен и проветрен.
Кстати, знаешь ли, я так и не нашел гробов ни отца, ни матери! Странно, и даже очень.
Рита с любопытством осматривала гробницы и читала надписи: одни прекрасны по своей наивности, другие дышат тщеславием и гордостью.
Уставши, она оперлась об огромную каменную гробницу, ту самую, в которой был поставлен гроб деда, привезенного из Америки.
— Как холодно, — с дрожью в голосе сказала Рита, отходя от гробницы.
На ней было легкое кружевное платье с открытой шеей и руками. Только при восклицании Риты: «Как холодно» я сообразил, какую глупость я наделал! В жаркий день, в одних кружевах, позволил ей спуститься в склеп, где холодно и сыро.
Осел я, дурак!
Вечер прошел как обычно. Рита играла на лютне и пела: «Guella fiamma shk…».
Она, видимо, забыла о неприятном ощущении. Когда все разошлись, я еще долго стоял в саду под открытым окном Риты, беседуя с ней.
Назавтра она встала бледная и утомленная, отказалась от работы и все грелась на солнышке.
На другой день то же самое.
Я хотел послать за доктором в деревню, но она запретила мне это делать.
Даже кормилица, советов которой она обыкновенно слушается, на этот раз не могла ее убедить.
— Вот синьорина отказывается от доктора, а сегодня ночью я сама слышала из соседней комнаты, как она жалобно стонала, — сказала старуха.
— Что тут особенного, — с неудовольствием ответила Рита, — я ночью уколола себя булавкой и от боли застонала.
И она показала мне небольшую ранку под подбородком, на шее.
Ранка была небольшая, но на меня подействовала как удар грома. В первые минуты я даже не мог понять, почему вид этого красного пятнышка так взволновал меня.
Позже я уже сообразил причину: такое пятнышко я видел на шее моей матери!
Умерла она не от него, конечно, но тем не менее вид его на белой шейке Риты пронзил мне сердце.
Я стал расспрашивать.
— Все очень просто, — ответила Рита, — заснула я с открытым окном и ночью почувствовала, как из него пахнуло холодом и сыростью.
— Рита, помилуй, ночь была жаркая и душная, — вскричала Лючия.
— А я тебе говорю — подуло холодом, могильным холодом, — упрямо ответила моя невеста.
— Я закуталась в теплый платок, — продолжала она. — И чтобы не разогнать сна, не открывая глаз, взяла с ночного столика булавку. На мое несчастье, попалась розовая, сердоликовая, та, которую ты мне подарил: я ее так люблю! А у нее, ты сам заметил, такая длинная и острая игла.
— Во всяком случае, это сущие пустяки, и завтра ничего не будет, — закончила Рита.
Сам отлично понимаю пустячность этой ранки, а все же мне не по себе: вспоминается умершая мать… и все…
Я почти забыл, что не досказал тебе своей истории; извини, и сегодня этого не сделаю. Нет времени. Решил тотчас же отправиться в город и завтра к утру привезти оттуда врача.
Рита наотрез отказалась от медицинской помощи, придется прибегнуть к хитрости.
Я знаю, что в городе живет старый домашний доктор моего отца и матери. Он очень стар, но не дряхл. Практику он совсем оставил, а живет на ренту, полученную от отца, и весь погрузился в науку.
Попрошу его приехать в замок не как доктора, а как старого друга.
Пока прощай; письмо в одну сторону, а я в другую.
Д.
XIII
— Но довольно на сегодня, — сказал Гарри, — я вижу, у Карла Ивановича такая толстая пачка, что хватит еще на целый вечер.
Гости не могли не согласиться с желанием хозяина и, прощаясь, один за другим стали выходить из столовой.
Скоро остались только Джемс и капитан Райт.
Райт молча курил: он точно тянул время пребывания в столовой.
Джемс, весь вечер за ним наблюдавший, был поражен его серым цветом лица.
— Райт, что с тобой? Ты болен? — спросил озабоченно Джемс.
Капитан вздрогнул и сердито взглянул на говорившего, но, увидев дружеское лицо Джемса, он тяжело вздохнул и, положив ему руку на плечо, сказал:
— Джемми, ты кажется, прав: я болен, я схожу с ума.
— Райт, что за идея, что с тобой? — вскричал Джемс.
— Хорошо, Джемми, я скажу тебе, но ты никому ничего не должен говорить. Согласен?
— Ну, конечно же, говори.
Капитан закурил новую сигару и после небольшого молчания заговорил:
— Это началось недавно. Вернее, с той ночи, как я согласился лечь в комнату привидений. Нечего тебе и говорить, что в привидения я не верил и ничего не боялся.
— Ну еще бы, — искренне вставил Джемс.
— В комнате было душно, я открыл окно и вскоре задремал. Сколько прошло времени, не знаю, но внезапно, точно от толчка, я очнулся: в комнате слышался шелест, ну точь-в-точь, как от женского шелкового платья; пряный запах лаванды ударил в нос.
«А, это из шифоньера, что открывал давеча Гарри, а шелестят от ветра занавесы на окне», — подумал я и совершенно спокойно взял сигару и зажег спичку.
При свете спички между складок кроватных занавесей я ясно увидел прекрасную женскую ручку, на пальце которой сверкал дорогой бриллиант. Занавесы тихо шелохнулись, и в образовавшуюся щель заглянуло женское личико. Страшно бледное, с большими черными глазами. Черные локоны были украшены чем-то вроде короны, а на шее лежала нитка розовых кораллов. Я остолбенел. Догоравшая спичка обожгла мне пальцы и заставила очнуться. Все погрузилось во мрак.
Вскочить, зажечь свечу было делом одной минуты. Занавесы на окне тихо колебались, хотя в воздухе не было ни малейшего ветерка; в этом я вполне убедился, поднеся зажженную свечу к открытому окну.
Осмотрев еще раз двери и замки, я снова лег. Сон бежал от меня.
С сигарой во рту, вспоминая все мелочи, я старался дать себе отчет в увиденном, невольно время от времени посматривая на то место, где явилось видение.
Ты, конечно, знаешь свойство лучших бриллиантов Индии быть мертвыми при хорошем освещении и, напротив, в темноте, при малейшем луче света, играть и блестеть, как звезды.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
