Этот водитель в принципе не берет попутчиков, чтоб не уснуть по дороге. От их рассказов, конечно, не заснешь. Но совсем не в интересных историях дело: вы видели когда-нибудь спящую Смерть? Нет, это круглосуточная работа без выходных, отпуска и права сна. Потому он и удивлен: его костлявый подбородок чуть повернут в мою сторону. Как же, подвозит новую шахерезаду. Или кто там еще заговаривал зубы перевозчику на тот свет? Не так уж и много было таких героев в человеческой истории.
Дело во мне или в них. Или в устройстве этого мира. Обычно мой спутник не встречается с людьми при их жизни. Только когда приходит время их переводить, тогда и узнает, с кем идти сегодня. Тоскливо должно быть: смотришь на человека и видишь, кто он, как жил и что с ним случилось. А он тебя — не видит, что бы там ни придумывали новомодные писатели или медиумы. Разве только на пару минут перед самым переходом. Потому бесполезно заводить контакты с живыми, а мертвые уже не интересны. Радует, правда, что можно воображать себя каким хочешь и в таком виде показываться попутчикам. Правда, ангелы и иже с ними видят его развлечения и считают пижоном. Но вдохновение как-то все реже посещает последнее тысячелетие. Не логично, но забавно. Может быть, всему виной масштабы его работ? Подумаю об этом позже, когда закончится сегодня. Кстати, до полуночи осталось минут пятнадцать. Медленно едем. Не торопится Смертушка со мной расстаться.
— А вы в аварию попали, что ли? Машина какая-то сильно перекореженная. Доедем до прачечной-то? Не разобьемся по дороге?
— Первый раз вижу ангела, задающего такие нелепые вопросы. Ты б еще спросила у меня талон на техосмотр.
Капли дождя стекали по лобовому стеклу, треснувшему пять лет назад. Капли и трещины перед глазами, дороги совсем не видно. Мой водила едет по приборам, которые не работают. Волноваться не стоит, тот, кто не жил, не умрет. Смерть не боится аварий и дорожной инспекции.
Да я не одна сегодня в ударе. Он шутит и не верит мне. Давайте будем думать, что это водитель флиртует с ночной пассажиркой. Если я в это поверю, то смогу убедить и его. Улыбаемся и несем всякую чушь, ну, раз-два-три…
— На улице дождь, я промокла. Печку не включите? — говорю, хлопая ресницами. Тушь с них давно потекла, как в модных клипах. Да тут темно, он все равно почти меня не видит. Но кокетничать-то я должна. Как все. — Интересная у вас «кочерга»: ручка в форме черепа. Эбонит или пластик? — Кто решил, что у Смерти нет чувства юмора?! Здесь его коса, рабочий инструмент, так сказать, всегда под рукой. Сейчас он прячет ее в рычаге переключения передач. Конспиратор Смерть. Заботится о психике своих клиентов? Охраняет население своего заповедника? — Может быть, все-таки включите печку?
— Она не работает, — ему пришлось-таки мне ответить. — Если бы я был живым, начал бы мучиться вопросами, строить догадки, вспоминать прошлое, выбирать из возможных вариантов: кто ты. Но я — Смерть в чистом виде. Все мне и так откроется позже. Подожду, куда спешить?! Всему свое время. Ты меня не узнаешь, похоже. Но подумай, как в таком случае ты можешь меня видеть? И как я, кстати, выгляжу?
Это он вслух говорит? Или я неосторожно глянула ему в глаза.
— Жалко, — эхом вырвалось в паутине из трещин света и капель дождя.
И ЗАЧЕМ?!
Она была комендантом по призванию. Это ведь не работа, не должность. Это состояние души. Если у нее была душа. Вся коммуналка ее по имени-отчеству называла: «Юлия Владимировна — то, Юлия Владимировна — се». По струнке перед ней ходили даже отцы-алконавты из первой.
Видеть надо было, как она по коридору шла! Тихо, бесшумно, но даже кошки в такие моменты из комнат не высовывались. Соседи поговаривали, что живность любая щерилась и в дальний угол забивалась, когда Юлия Владимировна мимо проходила. И все в коммуналке почему-то очень быстро признали ее главной. Хотя, вот штука-то, фамилию никто не запомнил. Звучная была у нее фамилия. Это у всех в голове отпечаталось, а вот какая именно — хоть убей, не вспомнить.
С виду обычная тощая дамочка неопределенного возраста. То ли ей давно за двадцать девять, то ли нет еще и тридцати. Крашеные волосы всегда гладко назад зачесаны, голубые глаза-льдинки никогда не накрашены. Брови выщипаны в тонкую ниточку. Смолит как паровоз, а зубы — белые, и табачищем от нее не несет. Вечно в джинсах и кедах ходит. Не кроссовках, а именно кедах, чтоб подкрадываться неслышно, наверное. Когда идет — спина прямая, балетная, а сядет если, горбится так, словно рюкзак за плечами. И нет в ней, тонкой, как спица, ни кожи, ни рожи, ни вида, ни шерсти, но если глянет она на человека ледяными своими глазищами, так не может он ей уж более ни слова поперек сказать. В коммуналке ведь какая жизнь: то из-за конфорки на кухне война, то пир горой по поводу первого четверга на этой неделе. Но как Юлия Владимировна появилась, всем ясно стало, что и конфорки сильнее, и заварка свежее, и победа в споре окажутся у того, за кого эта дамочка. Как она скажет, так и будет.
— Убью, — прошипела Юлия однажды буйному алкоголику Тольсону, когда тот по пьяной лавочке уснул на пороге ее комнаты. Мужик подпер дверь своим нехилым телом, и дамочка не могла выйти наружу некоторое время.
Соседи рассказывали, что три раза она Тольсона растолкать пыталась да отодвинуть, а когда дамских сил ее не хватило, грохнуло что-то у нее в комнате, и дым синеватый пошел, как от спичек серных. Потом дверь рухнула на алконавта, а Юлия Владимировна из комнаты вышла. Прямая как стрела, дымок сизый у лица вьется, тонкие губы в улыбочку растянуты, ручки тощенькие лодочкой под грудью сложены. Нагнулась она к протрезвевшему Тольсону и спокойненько так сказала:
— Убью.
Тот что-то булькнул в ответ, сжавшись в комок под взглядам ледяных Юлькиных глаз. А она лишь добавила:
— И дверь мне почини.
Перешагнула через алконавта и ушла бесшумно, даже кедами по полу не скрипнув. Только дым от лица откинула, как прядь волос.
И все бы ничего, мало ли что в коммуналке бывает. Да только сгорел Тольсон через две недели. То ли в постели курил выпивши, да заснул, то ли проводка заискрила, пока он спал. Не разобрались. Огонь-то потушили вовремя, а хозяина не спасли. В дыму задохся, бедолага.
Выгорела комната его несильно. И вскоре въехала туда тихая старая дева Маруся. Такая тихая вся, даже кошек у нее не было. Да и не старая она была вовсе, Юлии Владимировне ровесница, наверное. Но называть ее хотелось именно Марусей, и ясно было, что не было у нее никого никогда. И фамилию ее никто не помнил, не шла ей фамилия никакая. Маруся да и Маруся. К ней из детдома приходили по выходным две девчонки. Одна постарше, лет четырнадцати, другая — малая совсем, может, годов девяти. Но не родные ей, сразу видно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
