не существует и элемента, она неразделима, беспредметна.
Наука сущность разрушения <сущность науки разрушение>, и если бы в жизни не выступала другая часть требования – «практичность», «цели» и «блага», то наука осталась бы вечно разрушаемой. Что же заключают в себе «практичность», «смысл» и «цель», «благо», воплощения разрушенного наукой целого?
В «благе» скрывает себя наука в {условии} едином, но если бы даже наука лежала в «чистом смысле», как просто познавание (без цели собирания, а только разрушения во имя знания или познания целого), то уже «смысл» будет не чем другим, как воплощением в себе «целостного познания». Разрушение получило новую реальность бытия в познаваемом.
Природа для общежития суть подлинная, в неделимом понимаемая. Для науки же подлинность общежития не суть, для нее суть делимая, после чего наступает реальность. Но и научная «суть» для иного познания и доказательства тоже не суть и не реальность. Наука взяла на себя непосильный труд «исследовать», «доказать», «обосновать» реальность проявлений разрушением. Вскрывая в них причинность, хочет достать механизм и показать – вот почему происходило то или иное. «Ум», «разум» сознания, «мысль» и есть те же отмычки, через которые наука собирается познать подлинность. Человек хочет познать ее умным, а в ней этого нет, она безумна, в ней нет ни разума, ни сознания, перед ней нет того объекта, что нужно было бы ей познать, раз-умить и осознать. Человек, говорящий с безумным, равен ему. Если человек стремится победить природу как безумную, молчаливую подлинность, хочет победить безумие или хочет войти в этот молчаливый язык безумия, и если бы ему удалось войти в него, то стал бы сам безумным.
Возможно, что человек человека понять не может потому, что в безумном не равны. Непонятная часть лежит не в разуме, не в уме, а вне ума или находится в безумном месте, и все, что находится в нем, непонятно другому.
Человек всегда хочет постигнуть то, что от него скрыто в непонятном, или безумном, куда ум еще не проник и не смог превратить непонятное безумное в умное. Но и если ему удается безумное как непонятное превратить в умное, то тем самым умное его становится безумным, оно постигло безумное, т. е. в умном существует не что другое, как поглощение безумного, и потому ум или разум состоит из безумных вещей.
Таким образом, все умное или разумное тоже безумное как состоящее из безумных непонятных вещей. Понятие стремится каждого стоящего в уме продвинуть дальше в безумное. Ничего нет перед человеком разумного, и потому он стремится все о-раз-умить, и кажется ему, что, познавши неразумное, превращает его в разумное, становится оно как 6удто умным, на самом деле будет только накопление безумного, без чего нет ни разума, ни ума.
С другой стороны, подлинность природы становится мудрой, разумной, разум ее выше, чем разум человека, и человек становится безумным, когда стремится познать или раз-умнить ее мудрость. Познавая ее, полагает, что познал разумом ее мудрость, на самом деле будет только воплощение безумия в ее подлинность.
Но природа как подлинность, как я уже говорил, не может быть разумна, умна и сознательна; и также все то, что составляет ее подлинность, должно находиться в таком же безумном положении. Только тогда возможно подлинно быть в ней, когда человек станет вне представлений, когда перед ним исчезнут объекты и когда он как субъект в свою очередь исчезнет. Объект и субъект возможны только тогда, когда существует представление о подлинности, подлинность же не может быть представляемой, находится вне мозговых процессов мысли и представлений.
Искание мировой подлинности происходит в разумном, или умном. В последнем обстоятельстве хотят различить ее, но она неразличима в безумном, а в умном ее совсем нет. Безумию не нужен разум, разуму же нужно безумие, без него нет разума; если же разум состоит из безумного, то жизнь разума не существует разум мыслим, когда в мировой подлинности была бы неделимая единица, которую возможно было бы раз-умить, разделить, раз-судить, если бы возможно эту единицу изолировать от всего и тогда познать ее. Но так как изолировать ничего нельзя, то и познать подлинность тоже.
Вооружившись разумом, человек идет на приступ мировой подлинности, не имеющей ни начала, ни конца, ни фундамента, ни крыши, он идет на приступ туда, где нет мишени, нет крыши, которую можно сорвать, нет фундамента, нет стен, в которых возможно сделать бреши.
Итак, что бы человек ни взял для исследования, все будет попыткой безумия. Нет того предмета, нет той границы и предела в мировой подлинности как беспредметности, нет того абсолюта, которые бы разум или наука достигли. Если нет ничего абсолютного, нет тогда и предмета исследования. Не может быть и знания, неизвестен объект познания, его нельзя изъять из мировой подлинности.
Но это только полпути достижения. Дальше нужно будет о нем <объекте познания> сделать заключение-определение, а последнее происходит через представление предположения, и здесь даже не спасают и все опыты физических исследований разложений. Все физические опыты потому физические, что разделяют, а раз произойдет разделение и отделение от целого, то наступит физический акт, если же ничего разделить нельзя, то и акта физического нет, нет изолируемой единицы. Исследование останется в бесконечном предположении, второе изолированное тело опять будет неподлинность, как утерявшее связь, что и помешает установить подлинность элементов, так как частицы целого не изолируются.
Физический акт на дороге к физическому или физическое представление на пути к действительному акту в представлении всегда имеют представляемое целое; также не можем себе представить и подлинную форму ни этого целого, ни физического акта. То, что мы называем физическим состоянием, есть те или иные воздействия видоизменяющегося действия явлений, считать их физическим действием нельзя, не всякое воздействие физично для всего.
В живописном опыте вечное представление о форме опровергается. Живописная поверхность, на которой передаются формы предметов реальных подлинностей, остаются вне формы объемов. Таким образом, всякое стремление к передаче в живописи формы подлинной – безумие. Всякая попытка исследования, долженствующая дать подлинное обоснование формы, безумна, вся же построенная культура средств познания не достигает цели. Если человека мы видим в культуре, а животное вне, то человек все-таки равен ему, поскольку сутью его является техническая харчевая завершенность, и он не может построить иной себе культуры, как только харчевую, что
