– Не в гости собрался я, отец, и не на прогулку праздную. Хочу осуществить поход особенный, коий давно я уже измыслил. Сколько ни ходили мы в набеги, сколько ни рубились с братом Рагнаром по землям чужим, неприветным, глядь, а богатства не нажили. Не из последних и мы у моря обретаемся, а слухи ходят – есть земли иные, пастбища тучные, города богатые. Там, бают странники, слыханное ли дело – купцам воровать да обманывать невыгодно, сам-три возьмут честным промыслом против наших торгашей на ярманках. Хочу в эти земли отправиться, поискать берега те, что, сказывают, сокрыты от нас морем суровым. Затея моя рискованная, потому никого за собой и не позвал, сгинуть можно очень даже запросто.
– Это тебе многоумие твое нашептало дело неслыханное? – неожиданно взорвался на сцене король, отринув напрочь рассказчика. С этой минуты действие переметнулось сразу на помост, а повествователь скрылся с глаз, занавесив отверстие платочком в клеточку, с синего на зеленое.
– В наших землях, государь, «шибко грамотный» сродни ругательству повелось, о том скорблю безмерно, – сурово молвил молодой Сигурд. – Поход мой обещает трудным быть, но в случае удачи забудем прежнюю жизнь с войнами да бражничаньями, с походами до смерти да погребальными кострами до неба синего. Что до меня, то такая жизнь давно уже душу тяготит, ибо есть у меня, помимо войн да пьянствования, иные устремления.
Куклы на сцене еще некоторое время пререкались на темы извечных споров отцов и детей. Затем король, видимо, уяснил, что спорить с неразумным сыном бесполезно, да и лицо можно потерять в присутствии подданных. Уяснив же, он благословил Сигурда небрежным жестом, смахнув при этом фальшивую слезу (тут сама природа активно вмешалась в действие, пролив на короля обильный дождь с кленовых деревьев, кукла же оказалась неплохим импровизатором).
Поклонившись родителю, Сигурд забрался на свой легкокрылый кораблик – его роль играла раскрашенная доска с фанерным парусом и лошадиной языкастой головой, долженствующей по задумке неизвестного режиссера изображать огнедышащего дракона, – забрался и был таков, не забыв, впрочем, обратиться к народу с кратким словом расставания. С братом Сигурд попрощался тепло, но кратко, видно было, что между ними не было согласия по поводу раздельности маршрута. Братья разъехались, а король с несколькими куклами, усердно изображавшими блестящую свиту и почтительный народ, уселись на лавки, всем своим видом выражая покой и умиротворенное ожидание.
– Много времени прошло, не раз года сменили друг друга, – поведал воротившийся из добровольного изгнания повествователь, – и вот наконец возликовал народ, ибо вдали показался парус – то возвращался из далекого похода Сигурд.
Куклы повскакивали с лавок и радостно загалдели, оборотившись спиной к зрителям. Некоторые потрясали деревянным вооружением, а руководил общим ликованием сам монарх, благосклонно взирая на спешащего к нему отпрыска и помахивая царственной дланью с негнущимися пальцами. Восторги народа умножились многократно, когда обнаружилось, что кораблик младшенького доверху заполнен металлами драгоценными да каменьями самоцветными. Сигурд одарил народ в меру приязней, кого и обошел дарами, а львиную долю сокровищ сгрузили в королевские кладовые угрюмые и неразговорчивые помощники, которых Сигурд привез с собой неведомо откуда. Королю эти люди особого почтения не выказали, зато Сигурду в рот смотрели и каждое его поручение выполняли мгновенно и без рассуждения.
– Вижу, вернулся ты с дарами богатыми, добычей славной. Знать, нашел свои края неведомые с купцами честными да оборотистыми?
– Края везде одинаковые, – молвил Сигурд, – а купцы все одним миром мазаны, одну выгоду им подавай, просто у каждого к ней свои пути проторены. А что Рагнар, ужели не воротился из набега до сих пор? Вести о нем не доходили до меня, и я уже начал тревожиться.
– Твой брат еще не возвращался, – сказал король, крайне довольный расторопностью, с которой молчаливые люди Сигурда таскали в кладовые мешки с драгоценностями. – Если вестей о нем не будет до конца этой весны, – при этих словах одна из кукол пронесла над сценой большое фанерное солнце с приколоченными длинными острыми лучами, раскрашенными в лимонно-желтый цвет, – боюсь, придется отправлять на поиски корабль.
– Не тревожься, отец, – заверил почтительный сын, – если Рагнар не воротится к этому сроку, я попробую выяснить, где он находится. У меня есть книги, которые всегда помогали в таких случаях. Думаю, помогут они и сейчас.
– Быть посему, – величественно провозгласил монарх, и общество тут же удалилось передохнуть.
Рассказчик немного покривлялся для собственного вдохновения и нудной скороговоркой отбарабанил все дальнейшее житье-бытье родителя: и пил, и бражничал, и иными радостями не гнушался. Сын же затворился с любезными его сердцу книгами, все глядел, глядел в них, да так ничего и не выглядел. Во всяком случае, скоро он вылез из какой-то щели в кулисах с толстенным пустым деревянным корешком в обнимку и поставил монарха перед фактом: собрался, мол, опять в поход, старшого брата выручать, ежели он в беду какую угораздился. Царственный папаша немного покочевряжился, но больше для виду, тайно увлеченный яствами да прочими дорогими страстями, до которых он был большой охотник, тем более за сыновний счет. Благословение было получено незамедлительно, да сынок не особенно в нем и нуждался, скорее соблюл ритуал, и мягко, но решительно отказался от предложенной ратной силы в лице хмельных дружинников (тут массовка была особенно впечатляюща и убедительна!). Неразговорчивые спутники Сигурда быстренько погрузились на палубу, и кораблик отчалил без лишних церемоний, скрывшись за фанерными волнами с грязно-белыми бурунчиками фанерной пены. Собрание, в немалой степени удовлетворенное этим обстоятельством, облегченно разошлось, и каждый поторопился к своим деревянным порокам и крашеным соблазнам.
В эту минуту Травник привстал, видимо, намереваясь что-то сказать, но в последний момент передумал и только огорченно махнул рукой. Молчун весело расхохотался и убежал за деревья по нужде. Вернулся тихий, благостный и чинно воссел на своей скамеечке, изредка почесываясь и отмахиваясь от комаров и мошек. По-прежнему никто не обращал на Гвинпина никакого внимания, его безмолвно приняли в круг, и он уже начал потихоньку догадываться, что скорее всего это просто сон и неплохо бы досмотреть его до конца, невзирая на некоторую странность как его событий, так и героев. Эта несложная мысль словно отстранила Гвина от всего происходящего, приподняла его над землей, над сценой, над поляной, и он сидел, как на троне, на старой выщербленной доске, рассеянно внимая и чувствуя, как холодеет его нос. Тут сцена принялась раскачиваться из стороны в сторону, и кукле показалось, что сейчас мир перевернется и деревянные актеры посыплются вверх тормашками. В следующее мгновение Гвинпин почувствовал, что он уже сам висит вниз головой, и при этом его весьма энергично трясут, словно собираются вытрясти из него что-то ценное, застрявшее в нем скорее всего крепко и безнадежно. «Что это такое во мне может быть?» – удивился Гвинпин, прислушиваясь к происходящему с ним как в теле, так и в душе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
