вижу по-другому, чем счетная машинка. И по-другому, чем вы. Для меня деньги — образ, если вы понимаете, о чем я говорю. Впрочем, не будем размазывать манную кашу по столу. Перейдем к нашему интересу.
— Двойная выдача! — напомнил Буцаев.
— Вы пугаете меня моей собственной добротой. — Храбинович покачал головой. — Но… Слово вылетело, и его уже не посадишь. Двойная, как и договаривались.
Буцаев счел свою миссию выполненной и поспешил откланяться, но старый лис окликнул его.
— Роман Остапович! Если уж вы знаете такого, чего не знаю я, то, может быть, скажете, в каком раунде он ляжет? — Это была откровенная покупка. Храбинович, желая обезопасить себя на случай возможного проигрыша, хотел вернуть хотя бы часть денег. — Я бы мог предложить восьмикратную выдачу.
— Восьмикратную? — вздрогнул Буцаев: все это выглядело более чем заманчиво. Он принялся в уме подсчитывать выигрыш.
Храбинович горестно усмехнулся: мол, вот что вы со мной, стариком, делаете, пользуетесь моей добротой.
— Значит, если при таком раскладе, — растягивая слова, сказал Роман Остапович, — я разделю ставку пополам: половина — против русского, половина — на конкретный раунд, то…
— То получите два миллиона грязненьких, замусоленных бумажек, никак не учтенных в Департаменте финансов США.
— Ого! — Буцаев потер руки, как муха лапки. — Миллион шестьсот баксов чистой прибыли?
Храбинович всем своим видом изобразил одобрение: растет, растет смена. Идут молодые, хваткие, с длинными загребистыми руками. Не факт, однако, что им удастся дожить до старости, для этого нужна в придачу к рукам еще и голова, которая, вопреки распространенному мнению, есть далеко не у каждого.
Все люди делятся на три категории: на тех, у кого есть голова, тех, кто думает, что она у них есть, и на тех, у кого ее нет. Буцаев относится к… Впрочем, это покажет время… Время, а вовсе не опыт, как самоуверенно утверждал ребе, коммунистов Маркс критерий истины. Деньги гораздо легче получить, чем удержать.
— Умеют же зарабатывать люди! — вздохнул Храбинович с неприкрытой завистью. — За один вечер — миллион шестьсот баков! Правда, два процента я возьму себе в любом случае. Таков порядок — за коммерческое посредничество.
— Я подписываюсь, — сказал Буцаев. — Значит так: половина — против русского, половина — на… — он задумался, потом растопырил пятерню, — пятый раунд!
— Принято, Роман Остапович, — согласился Храбинович. -
Он жадным взмахом руки подтянул к себе по столу кейс, а другой медленно закрыл его крышку. Сделал он это с видимым сожалением: все-таки деньги сделаны не только для того, чтобы делать деньги. Сам вид их в большом-количестве может доставлять наслаждение, сравнимое с оргазмом. И сие особенно важно в преклонном возрасте, когда женщины уже не могут доставить того удовольствия, что раньше. Ах, аденома, аденома, ведь какое красивое слово! Как женское имя, будь она неладна. Жаль, что из баксов нельзя склеить новую, молодую простату. Храбинович проводил уходившего Буцаева печальным взглядом.
— Совсем зарвался мальчуган, — сказал Соломон без всякого осуждения. По-моему, он уже не может отличить деньги от дерьма, которое на них налипает. Ну, ничего, сказано в Книге Пророка: покуда есть на свете бараны, народ божий обязан их стричь — нежно и ласково, — старик взял с блюдца очередной сухарик и макнул его в чай.
Чай Храбинович пил без сахара.
VII
Самолет Белова прилетал в международный аэропорт имени Кеннеди около четырех дня. Саша весь извелся за долгие часы полета. Долгожданная встреча с Лайзой радовала и пугала одновременно. С одной стороны — она ждала его, и он ждал встречи с ней, но с другой стороны… А что, если в реальности все окажется немного не так, как это представляется по телефону? Что, если он заметит какие-то жесты, взгляды, мимические движения, отличающиеся от интонации и смысла услышанных слов?
Белов переживал, как мальчишками думал о том, что сам не ожидал от себя ничего подобного. «Боинг» разрезал густую пелену облаков и стал снижаться. Саша буквально всем телом и сердцем чувствовал, как с каждым метром приближается к земле.
Посадка прошла быстро и почти незаметно. Лайнер коснулся бетонной полосы, замедлил бег, остановился, а потом тягач отбуксировал его к самому терминалу. Белов, едва дождавшись разрешения отстегнуть ремни, бросился к выходу. Он одним из первых ступил в герметичный рукав, связывавший самолет с терминалом для прибывших.
Он сам не знал, зачем торопится. Боится, что Лайза не дождется и уйдет? Нет, вряд ли. Скорее всего,
ему не хотелось сливаться с толпой. Белов ничего не сдавал в багаж; саквояж висел на плече. Саша вышел из посадочного рукава и ступил в длинный, ярко освещенный коридор. Звуки шагов гулким эхом отдавались где-то там, вдали. И где-то там, вдали, ему казалось, он видит Лайзу.
Коридор привел Белова в просторный зал с высоким потолком. Позади, за глухой стеной, было взлетное поле; впереди, за перегородкой из толстого стекла — здание аэропорта. Перегородка изгибалась в виде дуги; на ее левой оконечности размещался пункт паспортного и таможенного контроля. Саша ринулся было туда, рассчитывая поскорее покончить со всеми этими скучными формальностями, но что-то, наверное, шестое чувство, заставило его повернуться. Он просто не поверил своим глазам…
За перегородкой, прямо напротив него, стояла Лайза. Он почувствовал что-то вроде ступора. Самым логичным и естественным было бы броситься к в зону таможенного контроля, швырнуть на стойку паспорт, начать лихорадочно заполнять декларацию… Но вместо этого Белов шагнул к перегородке. Точнее, они сделали этот шаг одновременно — каждый со своей стороны.
— Лайза… — сказал Белов, прекрасно понимая, что толстое стекло скрадывает все звуки.
Губы Лайзы дрогнули.
— Саша… — произнесла она.
Конечно, Белов не мог это слышать, но он знал наверняка, что Лайза произнесла его имя.
— Лайза… — повторил он и положил руку на стекло.
Лайза сделала то же самое. Их ладони, разделенные прочной перегородкой, почувствовали друг друга. Белов готов был поклясться, что какие-то невидимые импульсы, пренебрегая законами физики, текут между их руками, не обращая внимания на пустяковую преграду. Он преодолел три четверти Евразии и Атлантический океан, чтобы увидеть любимую… Что по сравнению с этим два сантиметра прозрачного пластика?
— Лайза… Я приехал. Я тебя люблю, — прошептал Белов.
Два нежных взгляда растворились друг в друге; тепло родной плоти согрело безразличный холод стекла. Два сердца понеслись куда-то вскачь… Он не помнил, сколько это продолжалось. В их воображении, конечно. Торопливое избавление от одежды; быстрые, жадные, ненасытные поцелуи… Они стояли, не в силах отвести глаз друг от друга. И тягостное чувство, что они что-то упускают в своей жизни — вдруг испарилось, исчезло без следа…
Когда
