Поставив подогревать пироги, мать вернулась и начала собирать на стол.
– За твое здоровье выпили, – сказала она, доставая из нового буфета графин с водкой, в котором оставалось меньше трети.- И я пригубила.
– С кем же это вы без меня тут гуляли?
– Петя Козырев приходил.
– Когда?
– Как от вас, оттуда, прилетел, так и пришел. Они к нам в Монино с женой к кому-то в гости приезжали, а перед гостями он ко мне вместе с нею заявился. Надежда Алексеевна. Красивая женщина. А он малость росточком около нее не вышел. Рассказывал про тебя, как ты живешь.
– Как ругались мы с ним, не рассказывал?
– Нет. Сказал, что ты, наверное, тоже скоро вернешься. Потом говорит: «Давайте, Елена Андреевна, водки. Выпьем за Николая». Сам выпил полную, жене приказал и меня заставил. Потом достал у тебя из стола все твои испанские фотографии и ей показывал. А та, где вы с ним в кожанках, около самолетов, ей так понравилась, что она у меня просить стала.
– Дали ей?
– Он сам забрал. Говорит: «Николай был бы – дал бы. Передайте ему, что я забрал».
– Ну и правильно,- кивнул Полынин.- У меня еще есть.
– Та другая – маленькая.- Мать была недовольна собой, что не устояла и отдала Козыреву фотографию.- Красивая женщина,- снова повторила она, вздохнула, сердясь на сына за то, что он все никак не женится, и вышла на кухню за пирогами.
Оставшись один, Полынин подошел к стоявшему в углу старому письменному столику, который они с матерью издавна возили с собой с места на место. Там в нижних ящиках была кое-какая авиационная литература и его старые конспекты, а в верхнем ящике навалом лежали фото, большею частью снятые им самим,- он любил в свободное время заниматься фотографией.
Фотография, точно такая же, как та, что взял Козырев, но маленькая, лежала на самом верху. Они с Козыревым и с покойным Борисом Овечкиным стояли у своих истребителей «чата» – «курносых», как их называли испанцы. Рядом с ними стояли трое механиков, в том числе его механик Хосе, неделей позже погибший при бомбежке аэродрома.
Позади самолетов виднелся белый домик штаба, за ним – летняя жаркая даль, а за нею – Мадрид. Мадрида на фотографии не было видно, но он был за этой далью,- над ним в тот день они сбили каждый по «юнкерсу», в честь чего и снялись все трое со своими механиками.
Глядя на фотографию и мысленно продолжая начатый на квартире у Артемьевых разговор о немцах, Полынин вспомнил все сразу: и тот последний «мессершмитт», сбитый над Эбро, и первый «мессершмитт», сбитый над Мадридом, и падение Сантандера, где пришлось своими руками сжечь вот этот снятый на фотографии «курносый», потому что фашисты подошли к аэродрому, а бензина оставалось только на то, чтобы облить самолеты. Сантандера остался в его памяти как начало конца, как символ всего того нестерпимо горького, что было связано там, в Испании, с вечной нехваткой горючего, патронов, снарядов, самолетов – всего, что было в избытке у фашистов с первого и до последнего дня.
Да, если уж нужно будет снова драться, он бы из всех врагов выбрал себе именно этих фашистов, летавших там на новеньких самолетах, обжиравшихся бензином и патронами и привыкших, что их всегда двое на одного!
Он подумал о них с такой ненавистью, что невольно сжал кулаки.
– С кем это ты воюешь? – входя с пирогами на подносе, спросила мать.
Он ничего не ответил и, сев к столу, взглянул на часы – до вылета оставалось меньше четырех часов.
Глава восемнадцатая
Накануне того дня, когда советские войска вступили в Западную Украину и Западную Белоруссию, ТАСС передало коммюнике о закончившихся в Москве переговорах между Молотовым и японским послом Того. Японцы соглашались на прекращение военных действий с оставлением войск обеих сторон на линии, занимаемой ими, то есть практически на линии монгольско-маньчжурской границы, которую японцы до этого яростно оспаривали; отдельный пункт соглашения предусматривал, что после переговоров на месте обе стороны обменяются пленными и трупами.
На рассвете 17 сентября японцы сообщили по радио, что к девяти утра вышлют своих парламентеров в нейтральную зону, южней высоты Номун-Хан Бурд Обо.
В шесть часов утра Худякову позвонили из штаба группы и приказали приготовиться к встрече парламентеров на участке полка: сделать проход в проволоке, быть готовым самому, подготовить двух человек для сопровождения и ждать дальнейших приказаний.
Худяков приказал снять два метра проволочных заграждений, а в образовавшийся проход поставить двухметровую переносную рогатку. Потом вызвал парикмахера и после бритья надел новую гимнастерку и новую, вынутую из чемодана портупею.
Для сопровождения Худяков и Саенко выбрали Кольцова и старшину – командира комендантского взвода. Старшина был богатырь с виду, а Кольцов ростом не вышел, но Худяков считал, что лихой солдат дороже правофлангового.
Ожидая дальнейших приказаний, Худяков с досадой сказал Саенко, что японцы выбрали их участок, как назло: если бы вышли с белыми флагами к соседу, там их, по крайней мере, встретил бы полковник Сиротин, – есть на кого посмотреть!
– Ничего, пускай на тебя посмотрят, – сказал Саенко.
– А что хорошего? – Худяков с искренним пренебрежением оглядывал свою невзрачную фигуру. – Будут по мне судить, что у нас все такие.
– Эх, Валерий Александрович, – вздохнул Саенко. – Если бы у нас были все такие, как ты, я бы, например…
Разговор прервал Шмелев, вошедший в сопровождении Артемьева, чтобы заранее провести инструктаж, касавшийся порядка переговоров.
Когда инструктаж был закончен, Шмелев сел с Худяковым и Саенко пить чай – до срока, радированного японцами, оставалось еще полчаса. А Артемьев вышел из блиндажа подышать холодным утренним воздухом.
Рано утром Артемьев присутствовал при том, как Шмелев сам просился у командующего пойти на встречу с японскими парламентерами, но тот отказал ему.
– Пусть командир Сто семнадцатого встретит, – сказал командующий. – На его участок японцы с белыми флагами выйдут, пусть сам с ними и разговаривает – его святое право.
Шмелев рискнул возразить, что переговоры требуют его личного участия, но командующий сказал, что это еще успеется, а для начала посылать им навстречу полковника – жирно. Обойдутся и майором.
– Да и его, – кивнул командующий на Артемьева, – можно на время переговоров в звании снизить. Что их баловать!
Так Артемьев оказался временно пониженным в звании до младшего лейтенанта.
И теперь, пока он прогуливался в окопе в этом звании, совершенно забыв, что у него на петлицах не шпалы, а кубики, мимо него сначала раз, потом другой прошел затянутый в рюмочку худощавый капитан. Первый раз он только недоброжелательно посмотрел на Артемьева, недостаточно вытянувшегося при встрече, а во второй раз свирепо сказал, чтобы младший лейтенант подыскал другое место для прогулок – нечего болтаться перед блиндажом командира полка. Сказал это, капитан повернулся и пошел по окопу с такой строевой грацией, что даже его спина выражала презрение к Артемьеву.
Из блиндажа поспешно вышли Саенко, Худяков и Шмелев
– Пора! – сказал Артемьеву Шмелев. – Звонят, что появились, машут!
Они прошли двести шагов по ходу сообщения. Он кончался круглой выемкой с земляным пулеметным столом, на котором был установлен «максим».
Впереди, метрах в шестистах, стояло пятеро японцев; двое размахивали большими белыми флагами.
– Ну что ж, – сказал Шмелев, глядя на японцев, – поднимайте белый флаг. Есть он у вас?
– Есть. Готов, – ответил Худяков.
– Втыкайте и идите.
– А с собой не брать? – спросил Худяков. – У нас и маленькие флажки, чтобы с собой взять, приготовлены.
– Здесь воткните один большой флаг – и довольно с них! – сказал Шмелев.
– Еще раз разрешите уточнить, – сказал Худяков. – Если они нас будут приветствовать, – отвечать на приветствие?
– Разумеется.
– А если будут руки протягивать?
– Ну, уж это глядите по обстановке… – развел руками Шмелев, сам не знавший, что на это ответить.
Артемьев еще раз взглянул в японскую сторону. Японцы стояли все на том же месте и размахивали флагами.
Саенко взял белый флаг, прибитый к толстой палке от японских санитарных носилок, и с силой воткнул древко в бруствер окопа.
