- Согласен, - тут же решил Македонский.
Через неделю многие с удивлением смотрели на Марию Александровну. И зачем только она взялась выхаживать этот клочок одичалой земли? Не осилит. Что будет с ее детьми?
Но Мария Александровна знала, на что шла. Чуть потеплело, и она со всеми ребятами перекочевала на виноградник, на свой гектар. Мальчики постарше смотрели за меньшими, а самый старший - Виктор - рвал бурьян, жег его, а потом с матерью копал. И так с утра до ночи. И на удивление всему коллективу, Мария Александровна справилась с перекопкой, лучше всех отработала кусты, сняла наивысший в совхозе урожай. И так из года в год.
Кто-то сказал, что Брынцева совершила подвиг.
Подвиг... Что означало это слово по отношению к человеку, работавшему на виноградниках?
Очень многое!
Брынцева - первая из виноградарей Крыма - получила звание Героя Социалистического Труда. А сейчас ее имя, депутата Верховного Совета СССР, дважды Героя Социалистического Труда, известно всей стране. Ныне у Марии Александровны много учеников и последователей.
Как-то в одну из своих поездок в совхозы Македонский повел меня на какую-то горку. Отсюда был виден весь поселок. Виноград сплошным зеленым ковром покрывал долину от горного перевала до остроконечных вершин Кара-Дага. Он взбирался на взгорья, сползал в ложбины, лепился между скалами, всюду, где умелые руки человека отвоевали у гор хотя бы узкую полоску земли. Только в сторону яйлы лежала серая, с белыми плешинами долина, на которой местами зеленел ранний ячмень.
Михаил Андреевич прилег на согретую землю и, взяв в рот травинку, молча смотрел на серую долину. Глядя на его лицо, освещенное красными лучами вечернего солнца, я вспомнил лето 1942 года. Партизанский отряд только вышел из тяжелого боя. Лежат люди на рыжей поляне. Василий Васильевич тоскует по Дусе. Вот уже неделя, как похоронили ее в густом можжевельнике, а она словно живая стоит перед нами. Василий Васильевич низкой октавой тянет песню, неизвестно кем придуманную, но живущую среди нас:
Ой, вы горы, вы горы высокие,
Грифы черные низко парят.
Здесь на крымской земле,
Окруженный врагом,
Умирал партизанский отряд.
Михаил Андреевич приткнулся к пню, поглядывает на взгрустнувшие партизанские лица. Неожиданно он поднимается.
- Шмелев! Помнишь, как на твоих садах мы пели?
- Еще бы, Михаил Андреевич.
- Хлопцы, - кричит Македонский. - Бывало, мы копаем приствольные круги, увидим нашего директора, товарища Шмелева, да как по команде гаркнем:
Ах, директор, ты директор!
Башковита голова.
Сады гробишь, воду мутишь,
Не годишься никуда!
- Слова-то мы, ребята, не выговаривали, а мычали, - подмаргивает Македонский, - но товарищ Шмелев хорошо нас понимал. Понимал, Шмелев?
Шмелев отмахнулся, улыбаясь.
Михаил Андреевич мечтательно взглянул на далекую панораму Качинской долины, окутанную прозрачной пеленой зноя, потом перевел глаза на Шмелева, потер ладонью широкий волевой подбородок, хитровато прищурился, указывая на дальние сады, где когда-то, еще юношей, трудился сам.
- Есть в Крыму яблоко "белый зимний кальвиль" Французы называли его "яблоком роскоши". И в самом деле, оно, как жемчужина, алмаз. Только мало мы с тобой, товарищ Шмелев, разводили этого добра. Плохие были хозяева.
- Почему же? - обиделся бывший директор, горячо любящий свой совхоз. Он и сейчас тоскует по нему.
- Скучно работали, не понимали, что за штука крымская земля. Только и того, что выхаживали те двести гектаров, которые еще сажали крепостные графа Мордвинова.
- Ты брось, Андреевич! Наш совхоз участвовал на Всесоюзной выставке. Я сам получил Золотую медаль!
- Слыхал... Да, урожай был, но его наши отцы заложили. А что мы детям оставим? Кругом тысячу гектаров пустоты. И это в золотом краю! Трескалась земля от безводья, а вот та речушка, - Македонский показал на дальнее ущелье, - сотни тысяч кубометров воды сбрасывала в море. Вот думаю о Крыме, о земле. С нас со всех надо содрать десять шкур за такое хозяйничанье. Крым! Выйду из леса, душа вон, а навечно привяжусь к земле.
- Попробуй! Это тебе не бумажечки к папке подшивать, - подморгнул Шмелев. - Земля, брат, кусачая.
- Я знаю, как она пахнет. За сады, за виноградники возьмусь. Болит душа, когда вижу, как проклятый фашистский танк кромсает виноградное поле. Понимаешь ли? Виноградное поле! Труд десятилетия!
- Берись, - уже с волнением говорит Шмелев. - Много нам будет дел, мечтательно добавляет.
И разговор продолжался. Я смотрел на Михаила Андреевича, на автомат, который уже привычно висел на его могучей шее, на его сильные волосатые руки. И все же не этот вид выражал его существо. Я вижу его на виноградном поле, склонившегося у сильного, рослого куста, с которого отвисали к земле упруго налитые грозди.
Но голос Македонского прервал мои воспоминания.
- Приехал я в эти края по решению обкома партии, - говорит Михаил Андреевич, все еще пристально вглядываясь в серую долину.
- Было тяжело: хозяйство молодое, ни людей, ни машин, ни опыта. Вот с этой самой горки смотрел я на разбитые дома, запущенные виноградники... И вот все это позади... Нет в хозяйстве размаха, нет...
Михаил Андреевич поднялся, взял меня под руку и стал выкладывать свои думы.
Он говорил о двух долинах, что над обеими светит одно и то же солнце, земля в них одинаковая, одни и те же ветры продувают их, то же Черное море омывает их берега. Ничем они не отличаются друг от друга, а земля по-разному служит человеку.
И я узнал, что коллектив совхоза думает потревожить долину, вдохнуть в нее жизнь, всколыхнуть на ней целинную землю, перекрыв узкую горловину плотины, задержать влагу.
Эта была смелая и прекрасная мечта. Но я знал, какими масштабами восстанавливали в Крыму свое основное богатство - виноградарство и садоводство. Разговор в хозяйствах шел о гектарах, в каждом случае о десятках, а тут человек возмечтал поднять долину, заложить в ней сотни гектаров виноградника. Такие масштабы в те времена ошеломляли.
Прошел год, другой, и... мертвая долина зазеленела. А на третий год стали снимать с молодых виноградников урожай. Да какой урожай!
Над развалинами гор плывут белые, как парус, облака. По дороге идут машины, в кузовах виноград. Виноград! Виноград!
Сколько же его здесь? Бесконечный конвейер тянется с плантаций в винзавод, там прожорливые агропуары глотают за сутки сотни тонн. А винограду нет и конца. Он все идет, идет!
Долина пахнет солнцем. Неуловимый аромат мадеры витает над всем краем.
Михаил Андреевич снова был полон забот. Первая удача окрыляла всех. Почему столько, а может, шагнуть еще дальше. За перевалом есть еще один гигантский массив земли. Мертвая долина! Страшное название. Но так ли она мертва, под силу ли советским людям ее оживить?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
