В начале XIX века Наполеон занялся строительством общественных сооружений. На западном конце площади Сан-Марко был воздвигнут новый королевский дворец. Церкви и монастыри, расположенные прямо за Арсеналом, были снесены, на их месте разбили публичные сады. К ним была проложена новая дорога вдоль побережья, Виа Эуджения, теперь известная как Виа Гарибальди. Строительство общественных сооружений продолжалось и при австрийской оккупации. Лагуна была укреплена. В 1854 году был возведен мост Академии, второй мост через Большой канал. Однако самые радикальные изменения имели отношение к строительству железнодорожного моста, соединившего Венецию с материком. Город перестал быть островом и утерял веками освященный статус убежища от мира. Это означало и окончательную утрату основополагающего значения воды. Венеция стала городом не столько естественного, сколько механического времени. Возможно, сбылось древнее предсказание. В начале 1500-х годов дож Андреа Гритти обращался к дельфийскому оракулу. В то время ходили упорные слухи о неминуемой гибели Венеции. И в Дельфах, рядом со статуей Аполлона, ему привиделась панорама Венеции, окруженной не морем, а зелеными полями. Пророчество было истолковано так: когда Венеция станет частью суши, республика погибнет.
В этот период Венеция переживала тяжелый экономический спад, от которого она с трудом оправилась в XX веке. Класс патрициев ослаб, каждая третья семья просто вымерла. Некоторым из оставшихся аристократов австрийское правительство пожаловало почетные титулы. Но это была пустая формальность. Награды не обманывали никого, кроме их владельцев. Население города сократилось в результате эпидемий и миграции. В Венеции всегда были нищие, но к началу XIX века бедность и попрошайничество стали наиболее заметным аспектом городской жизни. По оценкам того времени, треть населения города зависела от милостыни и благотворительности. Именно тогда Венецией заинтересовались английские романтики. Их привлекали упадок и заброшенность.
В некотором смысле это был самый интересный период в истории города. campi заросли травой и сорняками, palazzo превратились в разоренные убежища для бедных. Каменные лестницы и мосты были покрыты водорослями, а деревянные причалы сгнили. Дома разваливались. «Кажется, Венеция на самом деле при последнем издыхании, – писал некий англичанин зимой 1816 года, – и если что-нибудь не будет предпринято для того, чтобы ее оживить и поддержать, она вскоре вновь погрузится в болота, из которых родилась. Остатки ее былого великолепия лишь подчеркивают ее нынешний упадок».
Однако поколение спустя благосостояние города было отчасти восстановлено. Он вернулся к прежней роли. И снова стал прибежищем для путешественников и туристов, для обслуживания которых было открыто одиннадцать больших отелей и бесконечное количество маленьких гостиниц. Чтобы усилить романтическое очарование ночного города, было устроено газовое освещение. Эту Венецию изобразил Тёрнер. Численность населения выросла. Торговцы, стеклодувы и гондольеры процветали. К середине XIX века в городе насчитывалось не менее восьмидесяти двух обувных магазинов и сто торговцев шелком.
При этом город по-прежнему находился под властью Габсбургов, и принципиальные социальные и экономические решения принимались в далекой Вене. Венеция стала всего лишь отдаленной подконтрольной областью большой империи. Разумеется, венецианцы были недовольны утратой своего статуса. Они жаловались на высокие налоги и жестокую цензуру. К тому же они не любили австрийских солдат и даже проводили нелестное сравнение с их предшественниками – французскими солдатами. «Едва ли найдется хотя бы один венецианский дом, где принимают австрийцев, – писал английский генеральный консул. – Те, кого подозревают в симпатиях к правительству, подвергаются всеобщему осуждению, их имена пишут на стенах и называют предателями родины».
Шелли был уверен, что венецианцы потеряли лицо во время оккупации города французской и австрийской армиями. «Пока я не пожил несколько дней среди венецианцев, – писал он, – я не имел представления, до каких размеров могут дойти жадность, трусость, суеверия, невежество, холодный разврат и все немыслимые пороки, к которым может обратиться человеческая природа».
Неверно было бы сказать, что венецианцы полностью утратили смелость и энергию. Эти человеческие качества не подвержены быстрым изменениям. В 1848 году, когда пришла пора испытаний, венецианцы приняли вызов. Речь идет об осаде Венеции.
Она началась в 1848-м, в Год революций, когда Орлеанский дом пал и во Франции установилась Вторая республика. Дух свободы распространился по всей Европе. Примечательно, что общественные беспорядки произошли в Вене, в самом сердце Австрийской империи, и император был вынужден принять новую Конституцию. Когда почтовый пароход привез эту новость из Триеста, венецианцы восстали против оккупационной австрийской армии. Собравшись на площади Святого Марка, они потребовали освободить еврейского юриста Даниеле Манина, посаженного в тюрьму за выражение венецианских патриотических чувств. Арсенал был захвачен местными жителями. Перед лицом всеобщего восстания, на подавление которого австрийцы не могли рассчитывать, австрийская армия согласилась покинуть Венецию и отошла по морю в Триест.
22 марта Манин был объявлен президентом новой республики. Когда ему сказали, что венецианцы любят праздность и потворствуют своим желаниям, он ответил: «Ни вы, ни кто-либо другой не знают венецианцев. Их никогда не понимали. Я горжусь тем, что их знаю. Это единственная моя заслуга».
Тогда казалось, что Венеция вновь восстала из глубин. В передовой статье Gazzetta di Venezia было провозглашено: «Мы свободны!» Ответом стал древний клич: «Да здравствует Святой Марк!»
Но в человеческих делах не может быть уверенности. Предсказанное не наступает; мировая жизнь состоит из непредвиденного и неожиданного. В 1849 году Австрия разбила национально-освободительные силы на материке и оккупировала Венето. Венеция вновь осталась один на один с угрожающими ей силами. На протяжении всей своей истории венецианцы боялись этого больше всего. Вскоре их страхи облеклись в материальную форму. Австрийская армия осадила город. Осада продолжалась семнадцать месяцев.
Народные чувства требовали сопротивления любой ценой. В городе, который в течение двух столетий упрекали в изнеженности и бесславии, воскрес древний дух независимости. Чтобы покончить с иностранным гнетом, венецианцы были готовы поставить на карту все. Они с радостью расставались со столовым серебром и драгоценностями ради благородного дела спасения Венеции. Даже бедняки отдавали свои тонкие браслеты и серебряные шпильки.
Когда разнесся слух, что город будут бомбить с воздуха с помощью воздушных шаров, он был незамедлительно развеян с помощью карикатур и уличных плакатов. 12 июля было запущено несколько воздушных шаров, но, оправдав комические ожидания, они упали в лагуну и были отнесены течением назад к австрийцам.
Однако в конце июля начался серьезный артиллерийский обстрел, продолжавшийся двадцать четыре дня. Были повреждены все дворцы на Большом канале. Большинство австрийских снарядов упало в северном районе Каннареджо, но огонь и дым распространились по всему городу.
Многие горожане сооружали башенки на крышах своих домов, где они ели и пили, наслаждаясь красочным зрелищем. Венецианцы всегда любили фейерверки. Дух венецианцев, как и лондонцев во время немецких налетов в 1940 году, оставался бодрым и непоколебимым. Венецианцы говорили, что будут держаться «до последней ложки поленты». Дети разыскивали упавшие австрийские ядра и относили на венецианские батареи для повторного использования.
Ужасы этого периода неоднократно описаны. Перед лицом голода и эпидемии азиатской холеры венецианцы отказались сдаться, подбадривая себя припевом «Да здравствует Святой Марк!». Но в конце концов сопротивление стало невозможным.
24 августа Манин подписал договор о капитуляции. Австрийская армия вернулась в разрушенный город, Манин был арестован и выслан в Париж. Его мечта о независимой республике, основанная на древнем прошлом города, не осуществилась. Но хотя бы на время Венеция вновь стала символом республиканской свободы, служа предметом восхищения для всех, кто презирал империю Габсбургов. Конечно, общественной поддержке не хватало материального подкрепления, и она не могла спасти город. Однако мужество и стойкость венецианцев навсегда рассеяли миф об их мягкотелости и бесхарактерности.
В наказание за восстание австрийцы отняли у Венеции статус свободного порта. Так закончилась морская жизнь города.
Австрийская оккупация продлилась еще семнадцать лет после осады. Венеция превратилась в город траура. «На суше и на море нет большей подавленности и печали, чем в современной Венеции», – писал американский консул в 1865 году. Она стала обителью уныния, напоминая «гробницу для живых». На ранних фотографиях город напоминает трущобы – женщины в шалях, мужчины в потертых шляпах.
