Наконец, человек сдался. Он нахмурился, снова засопел, проворчал что-то невнятное. Мы выжидательно смотрели на него.
— Нету! — коротко подытожил он. — Все в таверне оставил!
Я приложил руку к сердцу и склонил голову.
— О, вы столь щедры, милейший. Ведь главное — не золото, а желание жертвовать им. И вы явили его в полной мере. Мы искренне ценим ваш порыв. Да, понимаю, не ваша вина в том, что вы остались без денег. Во всем виновата таверна, с ее нескончаемым дорогим вином. Но не стоит тревожиться — мы достаточно сегодня собрали, чтобы не беспокоиться о деньгах на много лет вперед. Поэтому ваш вклад не сильно бы облагодетельствовал нас. Но все же спасибо вам за ваше благородное желание. Я от души желаю вам, чтобы и окружающие ценили вас точно так же. И проявляли к вам такое же великодушие и благородство. Это достойно дворянских кровей. А золото — к чему оно вам? Ведь пустая мошна лишь символ пустоты. Или ее готовности быть заполненной. А чем — уже не важно.
Незнакомец стоял и шатался, смутно улавливая смысл. Взгляд его блуждал, силясь выхватить меня из танцующей реальности. Но всякий раз разбегались. Я снова поглядел на черепичные крыши таверны, на струйки дымков, на людей, что толпились возле входа. И снова обернулся к знатному человеку.
— Вас ждут, милейший. Не стоит разочаровывать людей. Людей надо любить и ценить. И давать им то, чего они хотят. Тогда только они дадут вам то, чего хотите вы. Ваши друзья хотят видеть вас там. Вы хотите еще вина. Вино там есть. Вот она — формула абсолютного счастья. Правда, лишь вашего, но то уже не важно. Ведь речь идет о вас. Ведь вы цените себя выше остальных, вместе взятых. И правильно делаете. Ведь вы нужны вы всем остальным так же, как и остальные вам.
Он вытаращился, словно перед ним стоял говорящий кот. Или пес. Или лошадь. Или… словом неважно. Хват трепетно стискивал шапку и косился то на меня, то на него. Человек выпятил нижнюю губу, тяжело просопел, бросил на нас хмурый взгляд, развернулся, едва не упав. И медленно поплелся обратно. Правда, не по прямой, а по какой-то сложной линии, известной лишь ему одному. Но, пройдя несколько шагов, остановился, оглянулся, воздел руку вверх и прогремел:
— И все равно я достойнее всех!
— Это не вызывает ни тени сомнения, — весело крикнул я ему вслед. — Мне приятно, что вы осознали это без посторонней помощи. Причем задаром. По крайней мере, мы вас точно не забудем.
— То-то же! — снова раскатом пронеслось по улице. Остатки прохожих благоразумно раздались в стороны, обтекая его, словно волнорез. Но он не обращал на них внимания. Он смотрел лишь вперед. Туда, где звенели голоса, струны лютни и початые бутыли. Таверна гостеприимно распахнула двери, точно потасканная девица свои жадные объятия. Она призывно стонала и томно вздыхала, заманивая всех, у кого был хотя бы грош. Она, словно винная роза, благоухала крепкими хмельными запахами. И люди, точно суетливые пчелы, летели на этот запах. Они влетали сквозь высокий дверной проем, и попадали в коварные липкие тенета ее извечного плена. А пчел таких роилось в округе несметное множество.
Человек развернулся, опустил голову и снова побрел по своей излюбленной и проверенной линии. Но, какой бы сложной она ни была, конец ее уверенно впивался в заманчивый дверной проем. Таверна ждала своего героя. Таверны любят своих героев. Потому что герои любят свои таверны. Таверны дают своим героям всевозможные блага, за то, что герои жертвуют во имя любимых таверн своим достоинством. Это справедливо. Но я вдруг подумал о другом. Не там ли родились легенды о Геенне Огненной, в которой грешники вечно варятся в больших чанах. И не сами ли грешники сочинили те легенды, обуянные райским наслаждением тех теплых чанов. И той дурманящей огненной жидкости, кою неустанно подливают хозяева в ненасытные чаны грешников. При этом сами иной раз не брезгуют вариться вместе с ними. Не они ли назвали адом изначальный рай, в котором вознамерились пребывать сами, чтобы отбить охоту у прочих попадать туда. Не они ли назвали раем изначальный ад, в котором все пустынно и холодно, пусть справедливо и праведно? Не они ли обманывают всех людей?
И не они ли обманывают самих себя?
12 Резкое падение
«Кто жадностью слепой обуян,
тот обворует и себя».
Хранитель желаний
Еще один человек достойно покинул нас и растворился в вечерней суете. Мы проводили его взглядами и вздохнули. Хват облегченно, я огорченно. А ведь он тоже интересный и запоминающийся. И не нам судить его за такой образ жизни. Даже не вам, или кому бы то ни было. Лишь ему. Лишь он сам обладает абсолютным правом вершить над собой то, что посчитает нужным. И он вершит. Справедливо принимает приговор высшего суда и терпит наказание. Пусть для него это искушение, но то уже не важно. По крайней мере, для него.
Я посмотрел на Хвата. Он разжал руки и осторожно заглянул в шапку. На дне мерцал золотой, отражая красноватые сполохи вечера. Хват честно заработал его, причем ничего не делая. Но от него не пахло счастьем. Напротив — глаза потемнели, брови насупились, рот искривился. Я удивленно осмотрел его, словно лекарь больного, зараженного страшной болезнью.
— В чем дело, Хват? Разве ты не доволен? Ты заработал гульден. Точнее его заработал я, и отдал тебе по изначальному уговору. Самому тебе вовек не обрести его.
Он подтянул шапку, достал монету, стиснул ее в грязной исцарапанной ладони.
— Да, но ты заработал больше, — по его лицу ползла тень недовольства и зависти. — Гораздо больше.
— Правильно, — согласился я, поправляя кучку монет за пазухой. — Но ведь мы сразу все оговорили. И ты дал согласие. Я, кстати, не собирался здесь задерживаться. Однако задержался ради тебя. Если забыл, то напомню — ты сам попросил меня остаться и преподать тебе урок. В то время как у меня были дела поважнее. Ты согласился на единственный гульден, который для тебя — королевская плата. Разве не так дело было?
— Но ты бы не смог заработать столько без меня, — с далекой угрозой хрипло выдавил он, присматриваясь к моей груди. — Ты сидел на моем месте, ты пользовался моей шапкой. Если б не я…
Я опешил. Опустил руки, пристально посмотрел на него.
— Но я напоминаю тебе изначальный договор. Четкий и ясный. Гульден тебе, остальное мне. Так мы договаривались?
— Так, так, — со злостью кусал он губу. — Но это нечестно!
— Где ж ты раньше был? — строго спросил я, склоняясь к нему. — Я бы не стал вершить бесчестие. Ты сидел бы, как и раньше, с позеленевшими медяками. Даже гульдена не насобирал бы. А я был бы уже в другом месте. Возможно, выслушивал бы более мудрых и интересных людей. Ведь если ты неинтересный человек, то интересным людям неинтересно общаться с тобой. Они любят себе подобных. А к таким, как ты лишь изредка проявляют снисхождение.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
