– 31-я ибр: половину бригады придаем 94-й гв. сд и половину выдвигаем на рубеж: Алексеевка – Плоское. 8 орудий, которые находятся в стадии формирования, ставятся для непосредственной защиты Корочи;
– Отходящую 92-ю гв. сд будем собирать в районе: Рынденк, Ржавец, Гнездиловка, Киреев. Сейчас весь штаб будет разбит на группы и на ночь будет направлен в войска для выполнения вот этого решения;
– 81-я сд получила приказ: занять рубеж: Кривцово, Верхний Ольшанец, Ново-Оскочное, у нее в наличии один сводный полк пехоты и всего 6 орудий, из них только 2 дивизионных (76-мм ПТО. – В.З.).
– Еще дополнительно, быть может, что-нибудь удастся выкроить из других соединений. 89-ю гв. сд растягиваем по реке Северный Донец до Собынино. Все. Просьб никаких нет. Будем принимать все меры для выполнения этого решения. К вечеру сегодня со всех соединений неслись вопли о непрерывной бомбежке авиацией боевых порядков. Просьба с утра прикрыть.
Николаев. Действуйте энергичнее, чтобы выполнить изложенное вами решение. Не открывайте фланга Шумилова. Потребуйте от войск организованности. Имейте в виду, что в район Красное (5 км юго-западнее Прохоровка) к утру 12 июля выйдет мехкорпус Ротмистрова. Авиация будет прикрывать. Ротмистров начал действовать в районе Прохоровка (речь идет о выдвижении по приказу А.М. Василевского 18-го тк в первый эшелон обороны у Прохоровки. – В.З.). Эти действия будут продолжаться рано утром. Все. Сейчас будем применять и другие мероприятия. Не бросать ни в коем случае материальную часть.
Крючёнкин, Иванов. Все ясно. Приступаем к исполнению. До свидания»[258].
Приведенная стенограмма – это рабочий документ, он не рассчитан на широкую аудиторию, поэтому обычных преувеличений и передергиваний здесь практически нет; что знали реально, то и обсуждали. Он красноречиво свидетельствует, в каком тяжелом положении находилась в этот момент 69-я А. Обращают на себя вниманиете скудные силы артиллерии, которые выделяются для удержания рубежей. Руководство армии и фронта собирает по всему участку обороны поштучно противотанковые орудия. Но, к сожалению, большим армия не располагала, чтобы остановить 3-й тк. В тот момент ничем не мог поделиться и фронт. Н.Ф. Ватутин и так передал В.Д. Крючёнкину последнее – 10-ю оиптабр полковника Ф.А. Антонова, которая предназначалась для усиления 5-й гв. ТА.
Еще до полуночи поступили данные о распространении танков неприятеля в направлении на Корочу, а чуть позже стало известно и о выходе их к Казачьему. Начал вырисовываться значительный масштаб прорыва – немцы овладели Казачье (7 км южнее с. Ржавец[259]) и двигаются к Ржавцу (20 км южнее ст. Прохоровка), а это уже третий армейский рубеж обороны. И, что самое опасное, – рядом нет достаточных сил, которые могли быть оперативно введены в бой, чтобы остановить продвижение танковой группы врага. 10-я оиптабр была еще в пути, о нахождении единственного танкового соединения 69-й А – 96-й отбр генерал-майора В.Г. Лебедева не было ничего известно. По предварительным данным, его батальоны выходили с территории, занятой противником.
О происшедшем штаб фронта немедленно доложил в Москву. Советское Верховное командование отнеслось к этому сообщению очень серьезно. Свидетельство тому директива, подписанная И.В. Сталиным в 1.15 12 июля командующему Степным фронтом. В этом документе генерал-полковнику И.С. Коневу ставилась задача: силами 47-й А, 3-го гв. мк и 1-го мк уничтожить вражескую группировку, которая прорывала фронт 69-й А.
Информация из армии В.Д. Крючёнкина поступала с каждым часом все тревожнее и тревожнее. Оценки сил противника, действовавшего на этом направлении, колебались от двух пехотных и одной танковой, до двух-трех танковых и двух пехотных дивизий. Между 2.00 и 3.00 стало известно, что немцы прорвались через р. Северный Донец ус. Киселево и бой идет уже в глубине обороны 48-го ск у с. Гостищево. Разведка докладывала о скоплении значительных сил танков в районе: Верхний Ольшанец, Казачье. Одновременно особый отдел 69-й А доложил, что значительное число личного состава 92-й гв. и часть 305-й сд в беспорядке отходят с передовой в тыл, руководство армии спешно готовит заградотряды и подтягивает имеющиеся поблизости силы.
Вполне логично, что в такой обстановке встал вопрос о целесообразности контрудара, но сначала Н.Ф. Ватутин принял решение перенести время его начала с 3.00, как планировалось, на 10.30 12 июля.
Поздним вечером 11 июля Н.Ф. Ватутин и А.М. Василевский находились в штабе фронта, шла оценка ситуации и набрасывался план дальнейших действий. Определенного решения сразу выработать не удалось. Не хватало данных из 69-й А, ее штаб докладывал невнятно, было невозможно понять, насколько изменилась ситуация. Но то, что прорыв повлияет на план действий фронта 12 июля, было уже очевидно. Стоялазадача минимизировать потери от действий противника на юге. После полуночи было сделано главное – согласован страховочный вариант со Сталиным и командованию Степного фронта из Москвы было отдано распоряжение о выдвижении войск на скороднянское и новооскольское направления. Это обстоятельство придало уверенность, что даже если немцы действительно сумели бы перебросить одну-две свежие танковые дивизии в этот район, как докладывала разведка, все равно удастся удержать неприятеля в системе армейских рубежей и не допустить выхода его танковых соединений на оперативный простор. Теперь необходимо было выработать решение об оптимальном использовании резервов Ставки.
При обсуждении рассматривался вариант перенесения сроков контрудара. Но руководство фронта от него отказалось по ряду причин. Во-первых, огромная военная машина была запущена, и отмена привела бы к сбою в ее функционировании. Не было сомнения в том, что немцы после рассвета перейдут в наступление на Прохоровку, танкистам пришлось бы сдерживать его на неподготовленных рубежах. Аучитывая, что
11 июля дивизия А.С. Жадова чуть не оставила противнику не только свои позиции, но и станцию, на пехоту, пока она основательно не вкопается в землю, надежды мало.
Для перенацеливания всей танковой армии, которая находилась уже на исходных позициях, потребовалось бы много времени, да и отводить ее в светлое время суток перед носом у противника опасно. В то же время сосредоточение нескольких сот танков на ровной, малолесистой местности перед фронтом грозило значительными потерями.
В ходе совещания незримо присутствовал такой важный фактор, как мнение Верховного. Ведь само командование фронтом предложило провести контрудар, при этом начальник Генштаба его поддержал, а теперь, через двое суток, ставится вопрос о его отмене. В таком случае у Иосифа Виссарионовича вполне может возникнуть вопрос: «А насколько можно доверять мнению Генштаба и командованию фронта в этой ситуации, если они не могут спрогнозировать действия противника на два-три дня вперед?»
Не секрет, что среди командующих фронтами существовало негласное соперничество, которое поддерживал и использовал в собственных интересах И.В. Сталин. В этом своеобразном соревновании не учитывались особенности боевых действий, местность, силы врага или потери, важен был только результат. Именно от него зависело и мнение Верховного о способностях генерала или маршала, и соответственно награда. В проходившей оборонительной операции Воронежский фронт явно отставал, да и войск использовал больше, чем Центральный, поэтому Н.Ф. Ватутину было крайне важно окончательно остановить немцев под Прохоровкой.
О том, какое тяжелое моральное давление из Москвы он ежедневно испытывал, вспоминал Н.С. Хрущев: «К тому времени наше положение ухудшилось. Мы исчерпали свои резервы. Положение складывалось тяжелое, Москва проявляла нервозность. Помню, как перед моим отъездом к Катукову мы с Ватутиным разговаривали со Сталиным. Потом взял трубку Молотов. Молотов всегда в таких случаях вел разговор грубее, чем Сталин, допускал оскорбительные выражения, позволял себе словесную бесконтрольность. Но чего-либо конкретного, кроме ругани, мы от него не услышали. Он ничем не мог нам помочь, потому что в военных вопросах был нулем, а использовался в таких случаях как бич, как дубинка Сталина. В оскорбительном тоне он говорил с командующим, потом со мной. Не хочу допускать в свою очередь неуважительных выражений в его адрес, потому что при всех его отрицательных качествах Молотов, по-своему, был честен, а его преданность Советской власти не дает мне права отзываться о нем плохо, когда речь идет о войне. В кризисные моменты он проявлял грубость, но в спокойной обстановке – нет, и я понимал, что в те часы он мог только ругаться. Положение-то сложилось грозное, шутка ли сказать: три полосы обороны, где были почти сплошь расположены танки, противник «прогрыз»[260].
