Палата, в которую ее теперь поместили, вероятно, находилась на северной стороне – было светло, но солнца заметно не было. Была видна только подходящая почти вплотную к ее зарешеченному окну стена какого-то здания или пристройки. Просто стена из грязно-белого силикатного кирпича, с неровными цементными швами. Может быть, если бы она встала и подошла к окну, ей бы удалось увидеть продолжение здания, или даже чьи-то окна, занавешенные одинаковыми казенными шторами. Или чахлую траву, пробивающуюся внизу сквозь трещины в отмостке, траву, которой хронически не хватало солнца, но она все равно росла здесь, у стены. Но она не вставала. Не хотела вставать. И часы, которые неизвестно кто и неизвестно зачем поставил на ее тумбочку, тикали, и только. Истинное время они не показывали. Потому что их стрелки то замирали на месте как приклеенные, то неслись куда-то бешеным галопом… Однако она не смотрела на часы – их ненастоящее исчисление ее не интересовало. И без их тикающего, терзающего ее расстроенный слух обмана она знала, что именно сейчас Мишка сходит на перрон вокзала – загорелый, с маленьким красным рюкзаком, который она купила ему в дорогу. Он сходит по ступенькам и сразу же спрашивает:
– А где папа?
* * *
– А где мама?
Сегодня утром Маша Камышева не пошла в больницу. Эта Рита все равно ела очень мало, можно сказать, ничего не ела, а она уже и так нанесла столько, что сестра-хозяйка стала роптать – холодильников только два на все отделение, а погореловские пакеты занимают чуть ли не всю полку. Игорь настаивал, чтобы самому забрать ребенка этой Риты, но она его отговорила. С Игорем вообще в последнее время происходило что-то странное. Поэтому она поехала встретить погореловскую сестру с ребенком сама – а кому еще можно было доверить это дело?
Мишу Погорелова она узнала сразу, как только он вышел из вагона. Мальчишка был маленький, хрупкий, лопоухий и с такими же точно, как у матери, огромными карими глазищами. Женщина с двумя очень похожими мальчишками – то ли погодки, то ли близнецы – стояла рядом с вагоном. Лицо у нее было не то чтобы хмурое, а скорее озабоченное. Огромный мужик, появившийся вслед за Мишей Погореловым, выволок из вагона два чемодана.
– Ну пошли, что ли, – бросил он жене.
Маленький Миша послушно вскинул на плечо красный рюкзачок и подхватил еще одну сумку – клетчатую, явно не по его росту и весу.
– Здравствуйте. – Маша Камышева изобразила на лице приветливую улыбку. – Это вы – сестра Риты Погореловой?
– Ну я. – Женщина выпустила из рук такие же точно, как у ее детей и у сына Риты, голубые клеенчатые сумки. – А вы кто будете?
– Я? Я… из больницы. – Маша выразительно вскинула вверх брови, изображая всем лицом некое движение в сторону мальчика с красным рюкзачком. Вот тут он и спросил:
– А где мама?
– Сумку давай. – Маша легко забрала из маленькой ладошки ручки сумки – та оказалась неожиданно тяжелой.
– Что тут у тебя? – удивленно спросила она.
– Камушки. Ракушки. Шишки. А где мама?
– Мама заболела, – вздохнула Маша. – Лежит в больнице. Вот, послала меня тебя встретить.
– А вы кто? Врач?
– Ну… врач, да. Мария Васильевна меня зовут.
– Очень приятно. Миша, – сказал мальчишка и снова вопросительно посмотрел Маше в лицо. – А чем мама заболела?
– Гена, купи детям по мороженому, – нервно сказала Ритина сестра.
– Пошли, хлопцы, по мороженому. – Огромный Гена опустил чемоданы и подал детям руки. Его сыновья прицепились с двух сторон, а маленький Мишка запрыгал рядом.
– Я вам вчера звонила, – напомнила Камышева.
– Я Мишку оставить у себя не могу! – тут же выпалила родственница Погореловой. Эту фразу, видимо, она репетировала всю дорогу, очень боясь, что она у нее не получится.
Камышева пожала мощными плечами, глядя, как возле киоска с мороженым мальчишки дружно теребят обертки.
– Пусть Петькины родичи чего-нибудь для мальца сделают, в конце концов! – заявила женщина. – Я и так… на море его возила. Тоже, знаете, как оно – смотреть за чужим ребенком. А вдруг бы случилось чего? Потом виноватая будешь… Да мне послезавтра уже и на работу, детей в садик нужно водить. В доме прибраться, приготовиться нужно… А ему – в школу через неделю. Я его что, в школу через весь город тарабанить буду?
– А у Риты есть еще родственники?
– Родственников полно, как блох у собаки! – зло произнесла женщина. – Всех обзвонила. А мальчишку никто брать не хочет. А я что, двужильная?
– Вы мне список родственников напишите, – попросила Камышева, – и я…
– Вот. – Женщина быстро достала из сумки бумажку, и Маша подивилась такой оперативности. – Вот. Телефоны с мобильника списала, а адресов всех не помню. Да я денег одних сколько потратила, чтоб обзвонить всех… Объясняла, просила – и толку? Ритка сама виновата – ни с кем не общалась, кому теперь Мишка нужен, кроме нас… Но я его взять не могу, у меня отпуск кончился! – тут же испугалась Мишкина тетка и зачастила: – Вот Риткины, а Петькиных никого не знаю, а Риткиных всех… Да только и они его не возьмут. Кто ж согласится, если Ритка Петьку… того? Петькины родители, знаю, в деревне где-то, не то Белгородская область, не то где-то рядом. Совсем старые, куда им малого-то? А братуха его такой же козел, как и он сам… был.
Маша взяла мятую бумажку с телефонами погореловских родичей, и они с женщиной немного помолчали. Метрах в двадцати по перрону мальчишки ели мороженое, рассматривали электровоз, а терпеливый Гена ждал окончания разговора, изредка посматривая в их сторону.
– Я ему не говорила, что Петька… что отца… А Рита теперь что?
– Рита в травматологии, – холодно произнесла Камышева. – Но уже поправляется.
– А ей что… теперь будет?
– Суд решит. Но, наверное, оправдают – она просто оборонялась. Иначе бы он ее убил. А вы что, не знали, что муж постоянно Риту избивал?
– Да не наше это дело… семейное. Чего бы мы лезли? Она и не жаловалась! Я к Ритке схожу, передачку отнесу, – снова скороговоркой зачастила родственница. – А Мишку – не могу. Не просите. Не могу, и все!
«Да, Лысенко был прав. Значит, он все-таки знает женщин лучше, чем я», – сделала невеселый вывод Камышева. Этой тетке ни ребенок чужой не нужен, хотя бы и племянник, ни тем более зверь этот полосатый, которого Игореша вчера в отдел приволок.
– Тогда я его забираю, – решительно сказала Камышева и подняла сумку с камнями и шишками.
– Миша, Миша! – с облегчением закричала женщина. – Миша, иди сюда! С тетей пойдешь, – объявила она, когда он вприпрыжку подбежал, держа в руке недоеденное мороженое.
