– Ну валяй, – разрешил Дан, разумно полагая, что он и без разрешения может попробовать. Несколько минут они смотрели друг другу в глаза, потом Маарит разочарованно покачал головой.
– Ничего. Вообще. Только поверхностно. Самые примитивные… даже не мысли, так, рефлексы, желания. Эх, а я считал себя довольно сильным. И что интересно – никаких препятствий я не вижу. Пытаюсь – ничего. Словно твой разум ускользает.
– Послушай, а если властитель рассердится на тебя?
– Значит, я умру, – пожал он узкими плечами. – Неужели ты думаешь, мы боимся смерти?
– Гай боялся.
– Сколько ему было лет?
– Что-то около сорока.
Маарит засмеялся.
– Конечно! Он был молод.
– А ты стар?
– Мы не бываем старыми, – серьезно ответил он. – Мы бываем юными и зрелыми. В сущности, мы вечно молоды. Телом. Но прожив не сорок, а четыреста лет, перестаешь страшиться смерти. Я не думаю, что властитель захочет меня убить. Скорее, он оставит эту возможность моим же сообщникам. А от них я, пожалуй, сумею скрыться... или отбиться. Мне кажется, каурати, тебе нравится наша раса. Ты научился понимать нас. Это дано немногим. Людям трудно перешагнуть через предрассудки. Вы же для нас и правда кормовая база. Как пастбище для овец. Я бы на вашем месте был возмущен.
– Вы не можете без нас жить. Физически.
– Не можем. Кровь животных не помогает, мы начинаем деградировать. Превращаться в зверей. Терять разум. Поспи, каурати. Ты нуждаешься в отдыхе. И прости меня, если можешь.
– За что? – удивился Дан. – Ты мне вроде ничего не сделал плохого… кроме перевязки.
Маарит улыбнулся и погладил его по щеке. Ну, в сознание он, вероятно, не может, зато усыпить – махом, успел подумать Дан, падая в глубокий и крепкий сон.
Потом ему помогли совершить необходимые физиологические процессы, накормили котлетами – есть мясорубки, напоили чаем и развлекли разговором. Маарит и не скрывал, что надеется в случае чего на заступничество Дана. Вроде как умирать не страшно, но жить все равно хочется. Какой я был идиот совсем недавно, равнодушен стал, как бревно. Старый, видишь ли, аж семьдесят лет, психология моя к долгой жизни не приспособлена… Потерял способность, видишь ли, остро чувствовать. Остыл. Пыл души растерял. Черт знает, сколько лет маме Лит – и что, она эмоции растеряла? А фиг, она Дана, например, любит. Искренне. Без всяких каурати. И до единения любила. Ну и пусть как друга сына. Мы все всех любим как кого-то. Например, Аля – как себя… нет, намного больше. И Шарика. И даже Нирута, хоть он и властитель. Тику не жаль было, потому что перегорело все, и даже генерала не особенно жалко, то есть полное равнодушие, однако Фрика вызвала вспышку гнева, однако понравился, черт возьми, Таул и даже нечто вроде маленького братишки появилось, который…
Который сходит с ума, потому что Дана захватили именно в разгар разговора с ним, и Лиар, склонный к размышлениям демон, сделал закономерный вывод: Дан думает, что именно Лиар все это организовал или хотя бы способствовал. А Дан так не думал. Наивно? Ну и пусть. Он начал расспрашивать Маарита о демонах. Он ведь, как всякий высший вампир, весьма образован. Правда, ничего особенно нового он не сказал, только подтвердил вот это: вечные дети.
Во время третьего кормления (снова протертый суп) вломился Нирут Дан во всей своей мощи. От него летели искры. Или остатки портала, который он так и не научился открывать без фейерверков? Маарит слегка сошел с лица и, наверное, потому согнулся в достаточно низком поклоне. Властитель, не обращая на него не больше внимания, чем на стул, рванулся к Дану и обнял и прижал к груди, но так бережно, словно Дан был из тонкого фарфора. Ага. Повязки увидел. Собственно, их невозможно не увидеть: весь торс обмотан бинтами, и обе руки тоже. Сплошь.
– Ребята?
– Все живы, – успокоил Нирут, не спеша его выпускать. – Мощный магический удар, неожиданный, потому Аль не успел… Да цел твой Аль, цел, отлеживается, мед лопает и уверяет, что ты жив. Этот кто?
– Ну, вообще-то спаситель и благодетель, – хмыкнул Дан. – Ты не мог бы меня положить обратно, у меня от магических ударов шишка на голове образовалась. И вообще все болит. Зверски. Лежать мне всяко лучше, чем сидеть.
Пришлось вкратце рассказывать о событиях. Маарит молча ждал. Он уже выпрямился, но глаз не поднимал и, пожалуй, демонстрировал смирение. Больше, чем требовалось.
– Каурати? Хм… – пробормотал Нирут. – Надо ж… Ну, ему виднее. А Кира мне не сказала, хитрая баба. Неужели боялась, что я ринусь тебя изучать и в лаборатории препарировать?
– Может, она боялась, что другим этого захочется, – заметил Дан. Нирут ухмыльнулся.
– А зря я тебя забирал в собственность?
– А твоим соратникам не наплевать?
– Это единственное, на что не наплевать моим соратникам. Вспомни, они от меня ждали решения о Квадре. Не дергайся, он нас не слышит. Вампирских магов я не видал, что ли…
– Как же, как же, помню, ваши соратники в борьбе за правое дело.
– За левое тоже. Дан, до чего ж я рад тебя видеть! Не думал, что так привыкну.
– Квадра, – напомнил Дан. – Не совсем, но ведь очень близко, верно? Я домой хочу.
– Сейчас. Вампир, ты отправишься со мной.
– Да, ваша милость, – снова поклонился Маарит. Но не так чтоб низко.
Дома было хорошо. Главное – дома. Роскошный замок на воде – дом. Вроде и смешно, но правда. Дом – это место, где тебя ждут. А они ждали, живые, хотя не настолько целые, как хотелось бы. Бледный до синевы, тощий, как вампир, Аль, невредимый Шарик, полуживой на вид Таул, скулящий от ликования Черныш, изможденный и измученный изнутри Лиар. И даже оба эльфа, Вин и Ивин, явно рады были его видеть. Лекари немедля занялись его не смертельными, но очень досаждающими ранами, тихо матерясь на родных наречиях. Всеобщим они пользоваться стеснялись, а других языков империи Дан не знал, вот они и комментировали каждый по-своему. Аль сидел у изголовья и просто гладил его по маковке. Собственно, наверное, не просто, наверное, что-то магическое он при этом делал, потому что было вовсе не так больно, как прежде… Ну да. Регенерация у него теперь нечеловеческая. Спасибо, Гай.
Мне тоже было больно.
И за это они заплатят отдельно.
Договорились, каурати.
Он еще и издевался, подшучивал. Дан заулыбался, слегка испугав лекарей. А вот Аль просиял – понял. Почувствовал. И Шарик, наотрез отказавшийся покидать помещение, радостно запрыгал, произведя некоторые разрушения в обстановке.
Когда посторонние ушли, прихватив с собой осколки напольной вазы и обломки этажерки, Аль, поколебавшись, наклонился и поцеловал Дана в щеку. Дан обхватил его белобрысую башку и сделал то же самое, хотя руке было больно невероятно. Ведь и в голову бы не пришло никогда в жизни, что и мужчину можно поцеловать. Это всего лишь выражение привязанности, здесь чужих не целуют, но целуют братьев. А Аль куда больше, чем всего лишь брат.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
