«Времени нет, – сказала она. – Оно ощущается, как река, текущая только в одну сторону, лишь в вещественном мире. А для души времени не существует: настоящее, прошлое и будущее сливаются в единое целое».
Тёмные, мрачные ели задумчиво внимали её словам. Собрав пару дюжин сухих шишек, в изобилии валявшихся у их подножий, Серебрица выложила на земле что-то вроде стрелки, а справа от неё, примерно посередине, положила одну оставшуюся шишку.
«Стрелка указывает направление течения времени. Эта шишка – ты. То, что у тебя впереди – грядущее, а за плечами – минувшее. Но так ты чувствуешь время, пока ты находишься в теле. Душа такого разделения не знает. Она попадает в такие миры, где твои птички по прозванию Вчера, Сегодня и Завтра существуют одновременно».
Она раскидала стрелку носком ноги, шишки раскатились в разные стороны в полном беспорядке.
«А теперь представь, что эта полянка – невещественный мир. Душа может отправиться куда угодно: сюда, сюда, сюда… – Серебрица указывала подобранной на земле палочкой на шишки-точки. – Ну и скажи мне теперь, а тут где у нас прошлое, где настоящее и где будущее? В какую сторону движется время? Нельзя этого сказать, нельзя нарисовать указующую стрелку. Потому что таких понятий тут просто нет».
«Значит, душа может путешествовать во времени?»
«Может. Оно для неё просто не будет иметь значения, потому как в невещественном мире время не имеет направления, все времена равноправны. А в вещественном – да, это может оказаться и прошлое, и будущее».
Цветанка заворожённо слушала и смотрела с замиранием души – той самой, недавно попавшей в «невещественный мир» сна.
«А тебе откуда всё это ведомо?» – севшим почти до шёпота голосом спросила она.
Бросив палочку и распинав в стороны шишки, Серебрица ответила:
«Меня во время припадков порой как бы выбрасывает из тела. Но я не люблю вспоминать о том, что я там видела… Я и без того живу на грани здравомыслия и безумия. Идём же дальше».
У Цветанки было много времени по пути, чтобы попытаться уложить в голове и примерить к своим недавним ощущениям всё услышанное. Припадки, «выбросы» из тела… Вспомнился вдруг и странный кусок будущего – видение знатной, роскошно одетой незнакомки с большими тёмными глазами, до оторопи напоминавшими Дарёнкины.
«Любопытно, а во сне душа может покинуть тело?» – подумала Цветанка вслух.
Серебрица, услышав, обернулась:
«А с чего ты вдруг принялась меня об этом спрашивать?»
«Да так…» – замялась воровка. Она не решилась поведать Серебрице о призрачном волке.
А тем временем они пришли на укромную полянку, окружённую тянущимися ввысь тёмными елями – хранителями торжественно-печальной тишины. Посреди полянки возвышался поросший травой холмик, обложенный кругом камнями примерно одинакового размера. Вершину его венчала горка тех же камней. Цветанка вздрогнула, увидев надетое на эту горку янтарное ожерелье.
«Ну вот, – тихо и мягко, с уважением к еловой тишине промолвила Серебрица. – А ты меня торопила… Отсюда она уж точно никуда бы не делась».
Цветанка сама не поняла, как оказалась сидящей на сырой и жухлой осенней траве. А Серебрица подошла и обратилась к холмику:
«Здравствуй, Любушка-Любовь… Прости, что давно тебя не навещала. Вот, дочка твоя непутёвая пришла, которая, наверно, даже не знает о тебе ничего. Но я всё ей расскажу – уж как сумею, не обессудь.
Расскажу ей о том, как тебя, молодую, отдали замуж за старого – за посадника Островида.
О том, как ты полюбила Соколко, торгового гостя, провела с ним ночь и через девять месяцев родила дитя.
О том, как твой старый муж сделал твою жизнь невыносимой, и ты решила убежать из дома, получив от своего возлюбленного письмо. Написано было в том письме, будто он ждёт тебя на опушке леса и готов забрать и увезти вместе с дитём в далёкие края.
Но не знала ты тогда, что письмо то написала ключница, с которою посадник уж давно в плотской связи состоял. Невзлюбила она тебя с самого начала, как только вошла ты в дом молодой женою, только и ждала, змея подколодная, как под беду тебя подвести. Прознала про Соколко, вот и придумала письмо тебе подкинуть.
Конечно же, никакого Соколко на опушке не было, а была за тобою погоня: той же ключницей и сам посадник был обманут. Полагая, что у тебя тут свидание с твоим полюбовником, он послал своего стремянного и других слуг, чтоб тебя поймать и с позором приволочь домой. А дома тебя ждала лютая расправа. Ключница же только ручки потирала.
Но стремянный был сыном этой змеюки. Он знал про затею матери с письмом, а тебе тайно сочувствовал. Нашёл он тебя первым, но виду остальным слугам не подал. Он отдал тебе все деньги, которые накануне выгреб из материной кубышки – чтоб тебе было на что путешествовать в поисках своего ненаглядного Соколко. Он рассказал о коварстве своей матери-ключницы, а потом отпустил тебя и сделал вид, будто и не находил. Так и вернулись слуги ни с чем домой.
Я не знаю, как тебя занесло в этот лес в окрестностях Зимграда, где я жила до того, как перебралась в Марушину Косу. Тебя окружили волки, а я их прогнала: хотела просто добычу у них отбить, но заглянула в твои глаза и поняла, что не смогу даже пальцем тебя тронуть. Ты сильно хворала, тебя била лихорадка… А дочки уж с тобой не было. Вот тут, под деревом, ты и поведала мне всю свою беду. Не испугалась моего звериного облика, пожалела… Видно, это великодушие у твой дочурки – от тебя. Я перенесла тебя в ту пещеру неподалёку, и ты лежала там в страшном жару; в бреду всё про свою дочку говорила – мол, приютила её у какой-то бабки-знахарки, чтоб потом за нею вернуться уже с её отцом. Ещё про ожерелье янтарное говорила, которое ты дочке на память о себе оставила.
Болезнь твоя была из тех, которые от горя и переживаний на человека наваливаются. Хвори эти такие яростные и сильные, что нет от них лечения… В три коротких дня ты и угасла. Я тебя и похоронила тут – на том самом месте, где встретила. Холмик насыпала, камней натаскала.
Ну что, Любаша, всё ли верно я рассказала?»
Ответом была всё та же тишина, бережно хранимая старыми разлапистыми елями-стражами. Даже когда не стало бабули, Цветанка не плакала, а сейчас по её щекам катились струи тёплых, едко-солёных слёз. Оказывается, она всегда знала, как звали её мать, хоть бабушка ей этого и не говорила никогда. В янтарном чертоге вечернего солнца жила Любовь… И чувство, и имя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
