книжками, с комментариями о них, – ничего позитивного в жизни у меня не было. Я ждал осень, когда вернется школа. Как это замечательно, когда ты собственными руками под руководством старших товарищей начинаешь добывать интеллектуальную собственность. Скорей бы она начиналась, школа! Скорей бы мы продолжили учиться! Прямо терпения никакого нет.
Я сам книжки выбирать не умею, пока кто-то не расскажет об их значении для всего человечества или для тебя самого. Как приятно начать читать книгу, если сказано о её большом значении. Непонятно только, к чему эти каникулы? Так бы и учили без перерыва, чтобы опять в серость не уходить. Нет, придумали какие-то каникулы! Кому они нужны?
Наконец-то мы дождались пятого октября. Все пришли отдохнувшие, ободренные. Девушки подкрашенные. А Миша Мишин, с которым я сидел, возбужденно так говорит:
– Пошли со мной!
– Зачем?
– Ну там увидишь!
Смотрю – мы лезем на чердак школы, он вроде бы на замке, но можно отодвинуть, замок и не работает. Залезаем туда – на переборках стоят человека три-четыре. Держат в одной руке бутылку, а в другой руке стакан, наливают мне – давай за начало учебного года – красного!
Я говорю – ну давай! А сам думаю – если каждый раз мы будем лазить на чердак за красным, то может сразу убежать из школы? Как бы в пьяницы не попасть! Ладно, на первый раз выпью. Там видно будет.
Трудно слушать, когда ты выпивши. Кто-то что-то говорит, а у тебя одно в голове – да-да, правда! А что – да-да, а что – правда – ты даже не отдаешь себе отчет.
А как раз у Дианы Гурьевны была фантастическая лекция – какой художник лучше? Европейский Леонардо да Винчи, выросший в просвещенной Италии, или африканский художник, который ничему не учился, а слушал только природу и верования племен и все уложил в мифологию поминальной маски? И вытаскивает она эту маску из своей сумочки и показывает нам.
Ну что же! Это произвело впечатление! Я не знал, что её отец копирует африканские маски на пенсии, но мысль я уловил: неважно, где художник родился, важно, чтобы он отражал свое племя, их художественные верования и задачи.
Для меня как для человека из пригорода это было особенно важно и особенно уязвляло. Я думал: хорошо им в городе, легко учиться, они всё знают. А как быть тебе, которого никто не учит, и ты сам всё своим лбом прошибаешь? А из этой лекции выходило, что художник всё равно сможет реализоваться, сможет отразить чаяния народа, если он не отвлекается на мишуру, а упорно трудится в своем направлении. Его, правда, еще надо найти.
Даже будучи пьяным, я изо всех сил старался это запомнить. Очень мне не хотелось в следующий раз опять напиваться. Но оказалось, что следующий раз – это двадцать третье февраля. Через три с половиной месяца. А через два с половиной месяца – новогодняя пьянка, которую все организуют исключительно дома. Это семейный праздник. Так что мы многое еще успеем узнать и послушать и побыть в молодежной компании и, может быть, с кем-то из девушек познакомиться.
Вот одна – глазастая татарка, а другая – крашеная русская. И кого лучше выбрать, чтобы прогуляться?
А прогуляться не предложишь. Ты банкрот в свидании, у тебя нет даже постоя. А что это за молодой человек, у которого нет постоя? Разве это свидание в двадцать лет? Можно, конечно, пойти погулять и что-то посмотреть социально приемлемое. Например, есть два железнодорожных пути: на Москву и обратно. А есть третий путь – туда загоняют электричку минут на двадцать, пока она переформируется и пойдет обратно. В нее можно забраться и целоваться минут пятнадцать в тепле. Но после электрички у меня уже не было идей, и я очень неубедительно сказал русской крашеной – до свидания. Даже не смог спросить – тебе далеко или нет от станции? Оборвал и ушел. Ну стыдно же – нет постоя!
А через неделю или две, обнаружив социально приемлемое место, я пригласил другую девушку. А что если туда, куда ребята меня звали по стаканчику пятого октября, затащить девушку целоваться? Там тепло! Ну, прогуляем один урок.
Но потом оказалось – нет. Там пыльно, не развернешься. Так, не больше десяти минут мы там провели, и я, ничего не обещая, слез, ссадил её, и мы расстались. Встречались потом в классе, но я не стал объясняться, что у меня дома нет места.
Какой-то непреодолимый тупик. И все дотянулось до двадцать третьего февраля, когда ребята уговорили Диану Гурьевну встретиться всем классом у нее дома.
И туда эта девушка приходит с другим. А он только-только к нам поступил. Чтобы спасти свою шкуру, я разыграл, что кто-то чего-то не понял, я хотел пригласить девушку сюда, но кто-то поторопился, это моя девушка, и я ему морду набью. Нас стали растаскивать, а я все равно пытался его ударить. А он кричал – я ничего не знал, я думал, что она свободная.
Что-то накрыло меня, когда я стал учиться в вечерке. До тюрьмы в училище я был отделен от женской половины общества. Потом зона. То есть женщин я не видел вот уже три года. А тут и женщины-учителя, и ученицы стали по отношению ко мне так, как это было в школе, и так, как я привык.
Я хотел целоваться с Белянкой в электричке, потом хотел целоваться с Верой на чердаке школы. Но возраст мой был уже не юношеский – двадцать лет, все поцелуйчики вели к тому – так найду я место для секса или нет?
И вот двадцать третьего февраля у Дианы Гурьевны на съемной я уже задрался, как бы ничего не добиваясь, из чувства протеста. Ну не могу выдумать место для секса!
И то, что Вера пришла с новым ухажером, недавно пришедшим в класс, даже не обидело меня, но показало мою куцую линию. И я уже спасал только свое реноме, которое никому было не нужно и мне самому в первую очередь. Из чувства протеста, что не могу выдумать, но могу притвориться, будто я что-то недоговорил, недознакомился или меня не так поняли.
Мне стало еще хуже. Я позорно убежал с твердым намерением больше никогда не появляться в вечерке. И скандалил, и дрался, и врал, и обманывал. И даже – так и не нашел места для секса.
Но долго, естественно, я не мог усидеть в пустой комнате. Я поехал
