тебя… и, – сделала я глубокий выдох, – в того парня я тоже хотела швырнуть ножом!
– Голос? Он тебе говорит?
– Как всем шизофреникам! – бодро улыбнулась я.
– Или гениям.
– Камиль, обещай по старой дружбе, что не замаринуешь в банке мои мозги, когда сделаешь вскрытие?
– Не говори ерунды.
– Может, это Стив говорит во мне? Или Алла, или проклятый геном, от которого избавляется планета? Или все это мои слова, Камиль?
Я ждала, что он отойдет подальше или хотя бы включит свет поярче, но Камиль ответил, опустив голову:
– Думаешь, я никого не убил? Или Воеводин?
– Но ты говорил, что никого. Ты соврал?
– Прочитаешь правду в мемуарах, – поднял он с пола учебник «Психология криминалиста. Первый курс», сунув мне его в руки. – Это твое призвание. И предназначение. Ты не должна покидать бюро.
– Мой потолок – уволенный стажер.
Направив взгляд вверх, Камиль улыбнулся:
– Заешь, как она говорила?
– Анна… Та девушка с Ракиуры?
– Да. Она говорила: «Пока кто-то видит потолок, другие через потолок увидят небо».
– Ты не смотрел на меня полгода.
– А потом увидел небо, Кира. Если Воеводин что-то и вдолбил мне в голову, то это та самая вера.
– А сказал, что веришь только тому, что видишь.
– С недавних пор прозрел.
– И ты мне веришь, Камиль? Веришь, понимая, на что я способна?
– Верю в тебя.
– Потому что я похожа на Анну?
– Теперь я понял, ты другая. К счастью, совершенно на нее не похожа.
– Потому что она… – ждала я, что он закончит фразу.
– …потому что она была хладнокровной убийцей.
Во всей этой мешанине из аллегорий и исповедей, в принятии и жертвенности я наконец-то рассмотрела настоящего напарника – ученого, друга, выживальщика. Такого же, как я, – искателя подтверждений и фактов, того, что его вера – доказательна, что через потолок мы видим небо. А будь он Воеводиным, то рассмотрели бы на небосклоне даже звезды в разгар обеденного полудня.
– Тогда, Камиль, – сунула я учебник себе в рюкзак, – до вылета в Оймякон несколько часов. Пора в наше небо, которое где-то за потолком.
В своем доме, заваленном книгами, коваными деталями, паяльниками и банками с замаринованными в формальдегиде органами, Камиль ориентировался как паук в паутине. Раз – схватил походное оборудование, два – моток альпийской веревки, три – ледоступы, красный пуховик, горнолыжные брюки.
Я ждала Камиля в его кабинете. Сев на пол, уперлась руками в колени, рассматривая две картины на стене: с холодным пляжем и с кустом красных роз. Одна холодная, серая, бесцветная, а вторая – пышущая жизнью и красками.
Так и хотелось уткнуться носом в розы.
И почему в прошлый раз я попросила не трогать меня пять часов, пока сидела и рассматривала их?
– Едем, – заглянул Камиль. – Выкупил предпоследнее место на десятичасовом рейсе.
– В Якутске сезон? – удивилась я. – Кому туда надо?
Мы с Камилем договорились, что будем есть и пить все одинаковое. Пользоваться одной и той же зубной пастой, делить жвачку из одной упаковки.
– Все, что ты берешь в рот, должен взять я тоже, – говорил Камиль, а я еле сдерживала хохот.
– Ты слишком давно разведен.
Мы сидели на синих пластиковых креслах в зоне вылета. Громкоговоритель трещал музыкальным переливом, а после под потолком разносилось протяжное женское эхо, но понять слова могли только заядлые путешественники.
Слова превращались в единое, ни с чем не сравнимое пение аэропортовых джунглей.
– Ты обещал, что расскажешь про минивэн. Что нашли? Чашку от кофе проверили?
– Сократив пятидесятистраничный отчет до одного слова, отвечу: ничего. Отпечатки мужчины в масках не оставили. Кофе продается в более чем десяти тысячах кофейнях. И сироп, и молоко. А бургеры на ближайшей заправке. На стяжках только ваши с Максимом биообразцы.
– А помада? Там женская помада была.
– Идентифицировали. Цвет номер двадцать два, «Спелый гранат». Старая. Судя по химическому составу, просрочена на десять лет.
– Меня ограбили… – сделала я вывод.
– Когда, кто и как? – скучающе спросил он.
– Камиль! Я серьезно! Десятилетней давности помада номер двадцать два! Точно такая хранилась у отца в гараже. Я держала ее в кулаке в тот день, когда сестры погибли. Я не разжимала руку полгода… даже во сне! Я сказала, что это «улитка».
– Улитка?
– Я так запомнила. Мне журавль приснился во сне и сказал «улика», а я запомнила как «улитка». Мне было десять! – подскочила я с кресла, пока над нашими головами женский голос пел песню о начале посадки на рейс в Якутск.
– Алло! Пап! Это я, привет! Па, я по работе звоню. По делу. Вы как? – начала я не с того.
– Все хорошо, Кира, все нормально. Ты там как? Давно фотографий с балкона не присылала.
– Точно! Пришлю… Я в отпуск еду.
– С Максимом? Молодцы!
– Нет, с коллегой. Максим… не может.
– Что за коллега? Воеводин? Мне надо переживать из-за этого?.. У тебя дефицит общения с отцом, так бы сказал мой психолог.
– Па-а-а-ап, не с Воеводиным. С Камилем Смирновым. По делу и в отпуск заодно. Слушай, па, тут наш рейс объявляют, можешь в мою комнату сходить?
– Могу, – услышала я шум шаркающих тапочек, – все, в комнате.
– Открой ящик письменного стола. Там коробка из-под конфет. Что внутри?
– Красная коробка?
– Да! Что в ней? Что ты видишь?
– Ничего. Она пустая. Совсем.
– Уверен?
– Стою, трясу ее.
– А рядом посмотри, там нет… кулона с золотым шаром и женской помады на нитке из крапивы?
– Ничего такого нет. Тетради, ручки, фотографии, но кулона и помады нет. Может, в другой коробке?
– Может, я с собой забрала и забыла… пороюсь у себя. Спасибо, па. Передавай маме привет…
– Обязательно, а куда в отпуск летите-то?
– В экстремальный тур, пап. Что-то типа игры «Последний Герой».
– Ничего себе. Ты аккуратней. Как только Камиля уговорила на эту игру?
– Наверное, надеется выиграть.
Мы остались последними в очереди на посадку, а в самолете наши места оказались разбросаны по салону.
– Украли, Камиль! Все, что было в коробке! – нависла я над его креслом, истерично вещая на весь салон. – Кулон украли… А там внутри пыльца от Аллы, которая память возвращает. Она отдала мне ее в парнике, – отодвинулась я, чтобы пассажиры по соседству смогли убрать вещи на верхние полки.
– Девушка, не мешайте, займите свое место, – буркнул небритый мужчина в ушанке.
– Отдала мне ее в парнике, – повторила я в два раза громче, чтобы ушанка не помешала ему расслышать, – перед тем, как я ее убила.
– Стюардесса! – вскинул мужчина руку с торчащим пальцем, что уже мерещился мне в манящей дреме… отрезанным и законсервированным в одной из формальдегидных жиж Камиля.
