Читаем без скачивания Тривселенная - Песах Амнуэль

«Я создаю себе мир, — подумал он, — и это хорошо».

— Это хорошо, — услышал он отражение собственной мысли и понял, что ошибся. И мгновение назад ошибся тоже, когда принял чужой смех за отражение собственного.

Он поднял голову и увидел человека, стоявшего на краю тверди и смотревшего вокруг себя с бесконечным удивлением.

— Ормузд, — подумал человек. — Ты Ормузд. А я? Кто я?

— Ариман! — вырвалась у Ормузда несдержанная мысль. — Конечно! Ты возник из тьмы, когда я отделил ее от света.

— Ариман, — задумчиво сказал человек, приблизившись к Ормузду на расстояние вытянутой руки. — Кажется, да. Что-то во мне откликается на это имя. Я чувствую, что оно мое. Этот мир… Ты сам создал его или появился в нем, как я?

— Не знаю, — признался Ормузд. — Возможно, мы — ты и я — были здесь всегда. Но не знали этого, потому что был мрак, а потом я создал свет, твердь и солнце.

Ормузд и Ариман смотрели друг на друга с любопытством и все возраставшим пониманием. У обоих была светлая кожа, голубые глаза и черные волосы. Ариман был выше ростом, а Ормузд — ниже, но плотнее. Мысли-слова, недавно им не знакомые, всплывали и становились их собственностью, которой они охотно делились друг с другом. Солнце дает жизнь. Тьма рождает чудовищ. Нужно держаться вместе, потому что мир опасен. Опасность — это неизвестность. Здесь неизвестно все. И все опасно.

Ариман посмотрел на Ормузда сверху вниз, а потом перевел взгляд на твердь под ногами.

— Жестко, — сказал он. — Больно стоять. Ты мог бы сделать это лучше, верно?

— Жестко, — повторил Ормузд. — Да, пожалуй. Я создал твердь из мрака. Больше было не из чего. Вот она и получилась колючей.

Он не смог бы сказать, почему ему в голову пришла именно эта мысль. Почему твердь, созданная из мрака, должна быть колючей, как… Как что? Сравнение не приходило, и это заставило Ормузда пристальнее вглядеться в мир.

Огненный шар солнца слепил глаза, белизна света выглядела мягким и ласкающим фоном, и провал мрака под ногами уже не казался таким ужасным, потому что Ормузд знал теперь: мрак — материал для творения. Он наклонился и под пристальным взглядом Аримана провел ладонью по тверди. Колючки сглаживались, сминались, твердь превращалась в сыпучий песок, струившийся между пальцами. Песок был желтым, потому что отражал солнечные лучи, и радостным, потому что так хотелось Ормузду.

Ариман опустился рядом на колени и попробовал подражать, создавая песок, но колючки больно впивались в кожу, твердь не поддавалась.

— Нет, — сказал Ариман. — Не могу.

— Мне тоже трудно, — признался Ормузд. — Куда легче, оказывается, создавать из тьмы или света, чем потом изменять уже созданное. Солнце слепит глаза, но я ничего уже не могу с этим поделать.

Он дошел до края тверди и заглянул во мрак. Туда сыпались песчинки. Там что-то таилось. Что-то, еще не созданное, но уже желавшее явиться.

— Жжется, — сказал Ариман. — Песок жжется.

— Это солнце, — объяснил Ормузд. — Оно слишком жаркое.

— Отодвинь его, — попросил Ариман.

Ормузд встал на ноги, все еще вглядываясь в черноту.

— Нужна влага, вот и все, — рессеянно сказал он. Мысли его были заняты другим: ему казалось, что во мраке кто-то живет. Чудовища? Нет. Да и что такое эти чудовища? Просто слово, не имеющее содержания, как не имело содержания понятие о несозданном и даже не придуманном. Нет, во мраке жили существа, без которых ни Ормузд, ни Ариман не могли бы обойтись.

— Влага? — повторил Ариман. — Что такое влага?

Думая о существах, живущих во мраке, Ормузд создал влагу из света — это не мысль даже была, а тень ее, инстинктивное желание.

И стало так.

Песок пропитался влагой мгновенно, солнце палило, и вверх поднимались испарения. Песчинки перестали скатываться во мрак, и Ормузд забеспокоился. Почему-то ему казалось, что каждая песчинка, исчезавшая в черноте, питала существовавшую там жизнь. Он набрал в горсть мокрого песка и швырнул, темнота ответила эхом, и чей-то голос — на самом деле это была освобожденная сознанием мысль — сказал:

— Солнце. Песок. Я живу?

И еще чей-то голос ответил:

— Ха! Он называет это жизнью!

И третий:

— Мое имя! Я не знаю своего имени. Кто я?

— Это ты? — спросил Ариман. — Это ты создаешь голоса?

— Нет, — ответил Ормузд. — Там кто-то есть.

— А здесь влаги стало слишком много, — сообщил Ариман. Ормузд и сам это видел. Песок набух и прилипал к ногам. К тому же, свет, впитавший испарявшуюся влагу, из белого стал голубоватым, и в нем проявились более плотные пятна, название которым придумалось сразу: облака.

Это было красиво, и Ормузд знал, как сделать, чтобы стало еще лучше. Но думал он о тех, кто во мраке, их было уже не трое, а пятеро, и вот-вот должен был возникнуть шестой. Они там были, и их не было, потому что мысль без тела, сознание без движения — еще не сущности, а только зародыши, ждущие, когда их введут в мир.

Но Ариман бубнил над ухом о том, что влаги слишком много, и Ормузд отделил воду от суши, как отделяют правую руку от левой, если они сцеплены в пожатии.

И стало так.

Влага превратилась в реку, пересекавшую твердь, — вода вытекала из мрака и во мрак сливалась. Вода была прозрачной, и сквозь нее был виден песок. Казалось, что песчинки, лежавшие на дне, увеличились в размерах, Ариман смотрел, не мог насмотреться, и что-то рождалось в нем, чего он не мог определить. Тоска? Желание несбыточного? Он подбирал слово, и оно нашлось, хотя Ариман и не понимал точно его значения. Слово было: память.

— Я ничего не помню, — сказал Ариман. — Ничего. А ведь было так много.

— Память, — повторил Ормузд. Но думать об этом он сейчас не хотел, да и не мог, потому что события происходили с возраставшей скоростью, и Ормузд боялся утратить над ними контроль. Он слышал, как позади него Ариман опустил в воду ладонь, и возник звук — первый звук в этом мире, слабый булькающий звук, аналога которому Ормузд не знал. А за краем тверди, во мраке, родилась седьмая душа, сразу следом — восьмая, и та, что возникла первой, уже поднялась почти до уровня, на котором мрак становился светом. Одна из мыслей оказалась чуть более громкой, чем остальные, — а может, чуть более близкой, — Ормузд ухватился за нее, потянул, ощущая напряжение чужой воли, и отделил от прочих. То, что он услышал, было странно знакомо, ожидаемо, но все-таки непонятно:

— Любимый, где ты? Мне темно здесь… Мне здесь холодно.

Должно быть, эти слова услышал и Ариман. Он подошел к Ормузду и перегнулся за край тверди, вглядываясь во мрак. Лицо его стало бледным до синевы, будто измазанное окружавшим светом.

— Это она, — произнес Ариман. — Та, что ждет…

Он погрузил во мрак руку, и Ормузд сказал:

— Не так. Не поможешь. Они должны сами.

— Любимый… — голос из глубины приближался, и в следующее мгновение свет будто обнял возникшую из мрака фигуру, линии которой были так прекрасны, что Ормузд прикрыл ладонью глаза — совершенство ослепляло больше, чем могло это сделать солнце.

Женщина шла по кромке света, она уже видела песчаную твердь с пересекавшей ее рекой и Ормузда, вытянувшего перед собой руки, но взгляд ее был устремлен на Аримана, готового броситься в бездну и утонуть во мраке. Движения женщины стали стремительны, оставшееся пространство она пересекла одним прыжком, оказавшись в объятиях Аримана прежде, чем он успел сделать хотя бы шаг навстречу.

— Где ты был так долго? Я ждала… Так темно…

Мысль захлебывалась в эмоциях, Ариман смотрел в огромные глаза женщины и, будто в зеркале, видел себя. Но почему-то себя не такого, каким был сейчас, а другого, неузнаваемого. Возможно, он был таким в воображении любящей женщины, а может быть, взгляд ее странным образом отражал то, что уже минуло, исчезло из памяти, сохранившись лишь в зеркале зрачков.

Ариман увидел себя молодым мужчиной, на нем была одежда, и он стоял перед закрытой дверью, на которой висела табличка с надписью — прочесть ее он не мог, буквы сливались, дрожали и пропадали. Слова возникали в сознании самопроизвольно, следуя за эмоциональным восприятием, язык мысли рождался как отражение видимой картинки — не из памяти, которая была пуста, а из воображения, плотно заселенного всем возможным, невозможным, существующим и никогда не существовавшим.

А следом за узнаванием себя пришло и узнавание имени.

— Даэна, — сказал он.

Женщина еще крепче прижалась к его груди — она тоже узнала имя, не свое — имя любимого, ее эмоции в эти мгновения обретали словесное отображение, и ей казалось, что слова рождались из мрака, в котором она находилась очень долго, бесконечно долго, всегда.

— Ариман, — сказала она.

Между тем из мрака всплыли еще несколько фигур, и Ормузд, ожидавший на краю тверди их появления, протянул руки, встречая пришедших. Это были пятеро мужчин и женщина, смотревшие вокруг себя и не видевшие пока всего многообразия красок, уже доступных восприятию Ормузда.