вновь повернуть фортуну лицом к Франции. В одном из своих утверждений о простоте войны Наполеон сказал: On s’engage, et alors on voit – «Главное ввязаться, а там поглядим»! Вот он и ввязался, теперь весь мир будет глядеть.
А какие у него были еще варианты? Если он не атакует, тогда атакуют его. На него уже напали в Плансенуа, и, если бы он убрал свои войска на гребень, на котором они начинали этот день, ему пришлось бы ожидать совместного нападения британо-голландской и прусской армий. Можно благоразумно отступить, собрать остатки своей армии, уйти через реку Самбру и жить дальше, а сражаться как-нибудь в другой раз. Однако отступить было очень затруднительно, если вообще возможно. Пришлось бы отправить тысячи человек на юг, по дороге на Шарлеруа, и надеяться, отступая, уйти от врага. А через несколько километров, в Женапе, дорога проходит по узкому мосту, всего двух с половиной метров в ширину. Это единственное место, где все пушки, боеприпасы и багажные повозки могут пересечь реку Диль. Отступление, вероятно, повлечет за собой хаос, путаницу и бегство. По этой причине – атаковать! Отправить «Бессмертных» делать то, что они так хорошо умеют делать – выигрывать императорские сражения. «Фортуна, – сказал однажды император, – женщина, она переменчива!» Но фортуне нужна помощь, а именно для этого и существовала Императорская гвардия – чтобы убедить фортуну даровать победу императору.
La Guard au feu! En avant! En avant! Vive l’Empereur![34] Барабаны отбивали pas de charge, и гвардия, ни разу не побежденная гвардия, маршировала по дороге на север, им предшествовали 150 музыкантов, играющих патриотические мелодии. Оркестр остановился у самого Ла-Э-Сент, император остался с музыкантами, а восемь батальонов свернули с дороги налево. Они оказались на просторе долины, где пять батальонов Средней гвардии построились в колонны для атаки. Над головой визжали ядра и бомбы, врезавшиеся в британо-голландский гребень. Гвардия не высылала перед собой застрельщиков, их и на склоне было достаточно. Гвардия пойдет в атаку, растянется в линию, когда доберется до врага, и выбьет его с вершины гребня мушкетным огнем. Некоторые историки задаются вопросом, почему Ней повел гвардию налево, вместо того чтобы идти прямо по дороге? Но практически невозможно для колонны удержать строй, если вначале пробираться по затопленной дороге за Ла-Э-Сент, не говоря уже о самой ферме, песочной яме возле нее, разбитых лафетах и сотнях трупов, лежавших в помятой ржи. А потому Ней повел их на склон, который он прежде атаковал кавалерией. Этот склон тоже был густо усыпан телами, зато почва была менее изрытой, более удобной. Гвардейцы носили шапки из медвежих шкур, придававшие им внушительности. Их обмундирование составляли синие шинели с красными эполетами, а высокие медвежьи шапки украшались красными плюмажами. Плюмажи надевались не всегда, обычно их хранили в картонных цилиндрах, но на этот раз гвардейцам сказали, что во время парада на Гран-Плас в Брюсселе они должны быть в полной униформе. По этой причине, вероятно, тем летним вечером гвардейцы шли в битву в плюмажах. Дорога на Брюссель, дорога к победе, проходила по открытой местности и поднималась на гребень по склону, заваленному мертвыми лошадьми и умирающими людьми.
Колонны вели офицеры. Они могли впереди сквозь дым видеть гребень, но не видели врагов, если не считать канониров, которые открыли огонь сразу, как только колонны построились. Над головой гвардейцев лопалась шрапнель, ядра полосовали строй, который тут же смыкался и продолжал движение. Били барабаны, делая паузу, чтобы гвардейцы могли выкрикнуть: Vive l’Empereur!
Они наступали на правый фланг Веллингтона, самый сильный фланг, тот самый фланг, который уже выдержал натиск Башлю и Фуа. За вершиной, невидимые на обратном склоне, стояли три сильнейших соединения Веллингтона. На западе, ближе к Угумону, расположилась бригада генерала Эдама, каждый батальон которой прошел Пиренейские войны. Среди них был и 52-й, большой батальон из Оксфордшира. Слева от них находилась гвардейская бригада Мейтленда. Британской гвардии предстояло защищаться от Императорской гвардии. А ближе всех к перекрестку стояла дивизия ганноверцев при поддержке батальонов КГЛ и «красных мундиров» генерала Халкетта. Они стояли на обратном склоне, так что французы, поднимаясь по склону, не видели вражеской пехоты. Они видели вспышки огня в пушечных жерлах, видели густые султаны дыма, видели, как ядра полосуют их ряды. Когда они подошли поближе, канониры стали бить двойными, заряжая картечь поверх ядра. Урон от выстрелов стал больше, но оставался недостаточным для того, чтобы остановить гвардию. Они были «Бессмертными», и они шли навстречу своей судьбе.
Наполеон наблюдал за ними с дальнего края долины. Он видел, как Императорская гвардия разделилась на две колонны. Никто точно не уверен, почему вышло именно так, но обе колонны взобрались на дальний склон и – припомнил ли Наполеон разговор за завтраком? Он тогда спросил у генералов их мнения о Веллингтоне и британских войсках, и ответы ему не понравились. Это ведь именно генерал Рей сказал, что британская пехота прославилась как несгибаемая. On s’engage, et alors on voit[35]. Бессмертные против несгибаемых. Непобежденные сразятся с непобедимыми.
Удивительное дело, но кульминационная схватка Императорской гвардии с пехотой Веллингтона до сих пор окутана дымкой. Нет общего мнения о том, какой строй использовала Императорская гвардия. Была ли это колонна или гвардейцы перестроились в каре? И почему они разделили первоначальный строй надвое? Мы этого не знаем. Бой, который за этим последовал, – один из самых известных в военной истории, у нас есть свидетельства очевидцев, тысячи людей принимали в этом бою участие, и многие пересказывали свои впечатления, но до сих пор точно неизвестно, что произошло. Разногласия есть даже в вопросе, кому достались лавры победителя. Все это неудивительно. Ни с одной из сторон никто не хватался за карандаш в процессе боя. Выжившие расходятся даже в указании времени, в которое началась схватка, хотя, вероятно, гвардия получила приказ вскоре после 19:30, и к 20:30 все уже закончилось. Однако люди, которые там были, люди, творившие историю, видели не дальше нескольких метров от себя, и то сквозь густой дым. Их уши заложило от жужжания мушкетных пуль, грохота пушечной пальбы, криков раненых, офицерских команд, сержантских окриков, взрывов бомб, непрестанной молотьбы мушкетных залпов, буханья далеких пушек, боя барабанов
