растерянности, засмотревшись на западный край неба – там, над верхушками пожелтевших деревьев, полыхали окрашенные в багрянец длинные узкие облака, – а затем на него вдруг напал сильный кашель. Тут же в его сторону обернулся стоявший на краю платформы мужчина: невысокий, похожий на офисного работника, он смотрел до того момента в другую сторону и, похоже, о чем-то размышлял, но кашель его страшно напугал. Обратив внимание на реакцию мужчины, Акира подумал, что где-то с этим человеком уже встречался. Мужчина не сводил с него глаз, но Акира, чтобы как-то справиться с жестоким приступом, сгорбился, подавшись вперед, и какое-то время не распрямлялся. Когда же кашель наконец прошел, он, успев позабыть про мужчину, сразу двинулся в сторону лестницы, но только подошел к ступеням, как неожиданно понял: человек на краю платформы напоминал мужа Наоко, – поэтому резко обернулся. И увидел на фоне закатного неба и пожелтевшей листвы его фигуру: мужчина, как и прежде, стоял, отвернувшись в сторону, и был, кажется, невесел.
«Он чем-то расстроен, – думал Акира, покидая здание вокзала. – Не случилось ли чего-нибудь с Наоко-сан? Наверное, она нездорова. Мне так показалось во время последней нашей встречи. Однако муж ее в тот раз произвел на меня довольно неприятное впечатление, а он, похоже, человек, на удивление, неплохой. Впрочем, я, скорее всего, просто не расположен к людям, в которых не ощущается какой-нибудь затаенной печали…»
Вернувшись на съемное жилье, Акира, опасавшийся нового приступа, прошел, не раздеваясь, к обращенному на запад окну, сел возле него и стал думать о том, что Наоко-сан живет, возможно, где-нибудь в той стороне, далеко-далеко, и что жизнь она там ведет, возможно, несчастливую – такую, что и вообразить нельзя; при этом он так вглядывался в закатное небо и пожелтевшую листву, словно видел все это впервые в жизни. Между тем цвет неба начал меняться. И пока Акира наблюдал за переменой в небесах, его начал бить сильнейший, почти нестерпимый озноб.
А Курокава Кэйскэ все еще стоял неподвижно на краю платформы и с задумчивым видом глядел на запад, где разгорался закат. Он пропустил уже не один поезд. Однако непохоже было, чтобы он кого-то ждал. За недавнее время Кэйскэ нарушил свою почти каменную неподвижность лишь единожды – когда кто-то громко закашлялся у него за спиной и он от неожиданности непроизвольно обернулся на звук. Кашлял незнакомый ему молодой человек, высокий и страшно худой; Кэйскэ показалось, будто никто и никогда еще не заходился при нем в таком жестоком приступе кашля. Но чуть позже он вспомнил, что жена тоже часто кашляла под утро, и ее кашель чем-то отдаленно напоминал кашель молодого человека. Еще какое-то время спустя, когда он уже пропустил несколько поездов, мимо, не останавливаясь, промчался сотрясавший землю длинный пассажирский состав, следующий по линии Тюо. Кэйскэ резко вскинул голову: он буквально пожирал взглядом каждый проносившийся мимо вагон. Со стороны могло показаться, будто он пытается рассмотреть лица едущих в поезде пассажиров. Через несколько часов они минуют южное подножие Яцугатакэ и при желании смогут приметить из окна поезда красную крышу санатория, в котором лежит его жена…
Курокава Кэйскэ был человеком простым: однажды уяснив себе, что жена его глубоко несчастна, он не мог так легко отбросить эту мысль – по крайней мере, пока они по-прежнему жили порознь, ведь именно существование вдали друг от друга позволило ему понять, насколько Наоко тяжело.
С момента визита в горный санаторий прошло уже больше месяца; Кэйскэ приходилось немало хлопотать по делам компании, да и дни стояли по-осеннему приятные – в такую погоду ни о чем грустном думать не хотелось, и все же он помнил свою поездку к Наоко настолько отчетливо, будто ездил к ней вчера. Когда он, покончив с намеченными на день делами, спешил, измотанный вечерней сутолокой, поскорее добраться до дома, ему иногда приходило на ум, что жена его там не ждет, и тогда он вспоминал часы, проведенные в горном санатории, где его задержала внезапно разыгравшаяся непогода, вспоминал бурю, сквозь которую прорывался ехавший в столицу поезд, – все пережитое, без исключений. Наоко всегда откуда-то внимательно наблюдала за ним. Иногда ему чудилось, будто он различает ее взгляд, мелькнувший на секунду где-нибудь в толпе. И он, удивленный, начинал оглядываться, проверяя, нет ли рядом, в поезде, женщины, напоминающей выражением лица Наоко…
Он не написал жене ни одного письма. Ибо, очевидно, принадлежал к числу людей, которые не находят в написании писем ничего отрадного. А если бы даже он увидел в этом занятии некую ценность, то все равно был не из тех, кто может скоро претворить задумку в жизнь. Он знал, что мать и Наоко периодически обмениваются письмами, но в их переписку не вмешивался. И когда домой приносили письма, в которых угадывались послания Наоко – как всегда, неаккуратно нацарапанные карандашом, – не испытывал ни малейшего желания вскрыть конверт и узнать, о чем она пишет. И все же взгляд его, бывало, подолгу на этих конвертах задерживался: они будили в нем некоторое беспокойство. В такие моменты ему смутно виделись нерадостные картины: он представлял, как его жена – не вставая с кровати, откинувшись на подушку – пишет очередное письмо, как она поглаживает карандашом опавшие щеки, старательно составляя пустые фразы.
О своих печалях Кэйскэ особо не распространялся; лишь однажды, после прощального банкета в честь кого-то из старших товарищей, покидая зал вместе с одним из сослуживцев, он отчего-то вдруг решил, что именно этому человеку, открытому и простому в общении, можно довериться – и рассказал о болезни жены.
– Грустная история. – Выпивший на банкете коллега выслушал его, казалось бы, с неподдельным сочувствием, а затем вдруг добавил, буквально выплюнув слова: – Но с такой-то женой, пожалуй, даже спокойнее.
Кэйскэ сначала не сообразил, что означали слова собеседника. А потом вспомнил давние слухи о том, что жена этого человека якобы не отличалась благонравием. И больше ничего ему о Наоко рассказывать не стал.
Брошенная сослуживцем фраза почему-то всю ночь не давала Кэйскэ покоя. До самого утра он не смыкал глаз – все думал о жене. Ему казалось, будто горный санаторий, в котором она теперь лежала, находится на самом краю света. Он даже не пытался понять, как можно находить утешение в природе, и потому окружавшие санаторий горы, леса и луга в его представлении лишь усугубляли одиночество Наоко: все это были препоны, отгораживающие ее от мира. В лечебнице, больше похожей на природную темницу, вконец отчаявшаяся, одинокая Наоко просто ждет, устремив взгляд в пустоту, когда к
