Мнимые послабления диссидентам, попытки поднять трудовую дисциплину, проверяя документы у прохожих и допытываясь у них, почему они не на рабочих местах в рабочее время, «андроповка» — вот и все, что запомнилось. Да, он был лучше многих, но он был такой же, как они, и делал все так же, как они. И думал так же, как они, наверное. И именно он выпестовал провозвестника новой эры, эры победы Запада в третьей мировой войне, глашатая перестройки, не способного разглядеть даже собственный политический конец, — первого и последнего Президента СССР.
Жизнь продолжалась, а вместе с ней и работа — ее всегда хватало. Помню, сразу после истории с Управлением «С» я поехал в Хельсинки.
В основном поездки в Финляндию были, конечно, поездками ВААПа, и я добросовестно работал на Агентство. А в «Доме» меня то наставляли «присматривать за Глазуновым в четверть глаза», то наказывали выяснить, почему это одно из старейших издательств — «Отава» опубликовало воспоминания о Шостаковиче очередного невозвращенца Самуила Волкова. Или, к примеру, почему другое издательство, тоже одно из самых солидных, «Вернер Сёдерстрём», собирается издавать «гнусную антисоветскую стряпню» Мартина Круза Смита «Парк Горького» и как бы помешать этому…
Я долго и безуспешно пытался убедить «искусствоведов в штатском» в том, что «Парк Горького» вовсе не антисоветская, а как раз просоветская книга, что один ее главный герой, американец, выведен совершенным негодяем, а другой — его русский оппонент — «хорошим парнем», и именно он одерживает победу в острой детективной истории — куда там… Если не ошибаюсь, именно под это поручение я и познакомился, а потом и подружился с заместителем директора «Вернер Сёдерстрём» Матти Снеллом, его очаровательной секретаршей Хеленой Арракоски и его другом Симо Мяенпяя.
Не помню точно, на скольких языках говорит Матти, но русский он явно выучил на каких-нибудь военных курсах «по подготовке к отражению русской агрессии». Матти видел меня насквозь и охотно разъяснял мне, почему «Отава» и «Вернер» издают не то, что хочется Кремлю, а именно то, что интересно финскому читателю, и то, на чем издательства могут заработать…
А фильм по книге, довольно известный у нас и неплохо сделанный, снимали в Хельсинки…
Матти рассказывал, что жители финской столицы не испытывают большой радости от съемок таких фильмов: красные флаги, лозунги, фанерные броневики, «человеки с ружьем», белогвардейцы, штурмы то Зимнего, то чего-то еще сильно надоедают даже спокойным финнам. А это ведь только кино…
Преследовали финны идеологические цели, когда издавали нежелательные для Кремля книги? Если да, то в очень небольшой степени. Они искали прежде всего экономической выгоды, да и ссориться с русским «медведем» было неразумно… Об этом я писал в своих отчетах и справках, стараясь как можно лучше отразить свои усилия в исследовании финского книжного рынка и его «зависимости от реакционных издательских кругов Запада».
Наверное, я не вполне прав, но у меня сложилось впечатление, что в КГБ, как и во многих других советских организациях, к Финляндии относились чуть ли не как к одной из советских республик — одновременно дружески, снисходительно, высокомерно и с некоторым подозрением: а не поведет ли себя слишком независимо?
Бывало, что когда складывались (или их складывали) ситуации, благоприятные для вербовки граждан Финляндии, начальство «упиралось» и не хотело подписывать соответствующих документов — в КГБ не одобряли вербовку жителей дружественных стран.
Тем не менее, по слухам, ПГУ держало там немалую резидентуру и добивалось неплохих успехов, работая против Америки и других стран «противника».
Слышал, что нашу разведку в Финляндии здорово «тряхнуло» бакатинское предательство — какие-то концы операции вокруг американского посольства вели именно к финнам.
****
Не хочу выглядеть нескромным, но думаю, что с чекистами ВААПу тоже повезло. На протяжении 13-ти лет, что я там проработал, в Агентстве перебывало нашего брата человек 15. Люди были разные, со своими достоинствами и недостатками. Одни поглупее, другие поумнее, одни «склонялись к зеленому змию», другие — нет. Неплохие ребята, за исключением одного из последних, который оказался редким лентяем, были и из разведки, все — работящие, толковые. В большинстве своем мы освоили вааповскую работу и вряд ли уступали в чем-либо сотрудникам Агентства — ну если только самым опытным из числа «межкнижников». Я настолько увлекся «подкрышной» работой, что часто чувствовал себя настоящим ваапмэном.
Думаю, что у всех нас сложились сравнительно неплохие отношения в тех коллективах, где мы работали (исключения, конечно, были), твердо помню, что никто и ни разу не использовал «оперативные возможности» против кого-либо из сотрудников Агентства. За все эти годы не то что кому-то закрыли выезд за рубеж (это считалось самой страшной карой), но даже «отмыли» несколько человек, которые пришли в ВААП невыездными — одним из них занимался я сам.
И все-таки мы — во всяком случае я — постоянно чувствовали со стороны некоторых коллег по Агентству какой-то холодок, неприязнь, что ли. Большинство моих товарищей, думаю, этого не заслуживали. А я — сам чувствуя это — становился все более жестким, сухим, и для кого-то, видимо, невыносимым. Работы было много, иногда наваливалась такая усталость, а то и отчаяние — например, во время нашего «греческого кризиса», что я уходил на Патриаршие пруды «к Берлиозу» и с полчаса, а то и больше сидел на лавочке, курил, «отмокал».
Как мне как-то сказал Ситников, я «изнемогал от человеческого несовершенства».
Будучи педантом по натуре, постоянно предъявляя к себе довольно высокие чиновничьи требования, делая все вовремя и никого никогда не подводя, я (глупо, конечно) решил, что могу предъявлять такие же требования к окружающим. Я забывал, что все они — штатские люди, за редким исключением, развращенные отсутствием дисциплины, инертные, не желающие пальцем шевельнуть без крайней нужды.
С большим трудом мне удалось за те годы научить десятка полтора человек пользоваться настольным перекидным календарем — убедить их в том, что для начала он ничуть не уступает компьютеру… Пунктуальность, обязательность казались им дикими и ненужными, а мои попытки приобщить их к работе, полной порядка и аккуратности, вызывали стойкое раздражение. С большим опозданием я понял, что многое из того, что я говорил и делал с самыми лучшими побуждениями, воспринималось только через призму моей принадлежности к КГБ, о которой не знал разве что дворник Агентства.
Думаю, что те из моих коллег по КГБ, кому, как и мне, не удалось «отрастить толстую кожу», чувствовали себя примерно так же.
Какой бы благородной нам не хотелось выставить нашу работу, все равно она часто представляет собой охоту на человека, и ничего тут не попишешь. А охота на человека, изучение его весьма часто приносят чувство невыразимого разочарования. Это происходит, например, когда кто-то, казавшийся образцом порядочности, мужества, скромности, на поверку оказывается совершенно другим.
Я вовсе не хочу сказать, что КГБ был упомплектован кисейными барышнями, только и знавшими, что переживать, но негативные ощущения и разочарованность накапливались у многих исподволь, незаметно, и иногда, по достижении «критической массы», человек срывался. Кто — незаметно для окружающих, а кто и не упускал случая отыграться на других — всякое бывало.
После невыносимо глупого и пошлого разговора с «человеком из бетономешалки» (чьи брюки никогда не встречались с утюгом), Юра Г., один из «подкрышников» в ВААПе вошел в одну из комнат отдела в «Доме» и коротким ударом карате двинул в стену — сломал руку в запястье, а ведь дал бы в лоб кретину — убил бы. «Дед» в таких случаях, пыхтя, спускался в вааповский дворик и долго ходил взад-вперед, кротко поглядывая на деревца и цветочки: общение с природой ему, наверное, помогало…
Панкина сменил новый председатель Правления — Константин Михайлович Долгов. Доктор философии, специалист по эстетике (и не последний в стране), он до назначения в Агентство «руководил» литературой в ЦК КПСС, и руководил, как рассказывали, круто. В скромный ВААП он принес жесткие манеры партийного аппаратчика, от чего вааповцы взвыли сразу же. Привыкший в ЦК к тому, что по одному его телефонному звонку сдвигались горы, Константин Михайлович долго не мог понять, как это, например, американские издательства не увеличивают выпуск советской литературы, когда на последнем партийном собрании Агентства было принято решение о «резком увеличении экспортных контрактов в США»? Мы ехидничали, предлагая высылать копии наших партийных решений в Ассоциацию американских издателей — тогда те наверняка увеличат количество импортных контрактов, причем именно «резко».
