С кем? – переспрашиваю я.
Оглядываюсь на дверь и… застываю в немом шоке. На пороге, скрестив на груди руки, стоит Герман.
58. Герман
За два дня до…
– Герман! Можно тебя на пару слов? – слышу за спиной голос англичанки.
Видимо, заметила, что я иду мимо, и выскочила из своего кабинета в коридор. Черт… Я, конечно, останавливаюсь, но даже не пытаюсь состряпать приличную мину. Если бы она так не нравилась Лене, вообще бы не остановился.
Парадокс – всё, что меня трогает и умиляет в Лене, в ней вызывает раздражение. Наверное, потому что Лена еще маленькая и наивная, ей простительно быть такой правильной. Да и не лезет она ни к кому со своими убеждениями, варится в них в одиночку. Эта же праведница вечно толкает пафосные речи и всем вокруг навязывает свои взгляды. Впрочем, в последние дни меня почти всё бесит.
Завтра у нас последний звонок, уроков ни у кого уже нет, но в школе – суета. А меня вызвонила с утра секретарша директорисы – упросила приехать, чтобы поставить подпись в каких-то списках. Пришлось выдергивать Василия в его законный выходной и тащиться сюда.
Зато, решил, потом отпущу его и пойду к Лене. А то у нас с ней в последнее время напряженно как-то стало. Вчера вообще чуть не сорвался, когда она стала перечислять, что Чернышов любит, что не любит, а от чего чешется. Опять же – спасибо англичанке. Высказала нам вчера, какие мы бездушные твари – своего одноклассника не навещаем, и потащила всех в больницу.
С Леной мы, конечно, помирились – злиться на нее по-настоящему я не могу. Но осадок остался…
Я не хочу с ней ссориться. Я боюсь с ней однажды поссориться насовсем. И когда она расстраивается – мне еще хуже. Смотреть спокойно на нее такую невозможно, сразу сердце кровью обливается. Но этот Черный как возвратный тиф – никак от него не отделаться. Постоянно встает между нами. Лена, конечно, тоже хороша, носится с ним как с писаной торбой, забыв про все его гадости. Это ее стремление всех пожалеть доходит порой до абсурда.
Англичанка в этом плане такая же, только еще и несносная.
– Ведущим не буду, – не дожидаясь, когда она подбежит ко мне, говорю сразу.
Кое-кто из наших и из 11 «Б» репетируют сейчас в актовом зале какую-то самодеятельность, чтобы завтра блеснуть с песнями и танцами на театральной сцене. Я сдуру сунулся туда и потом еле отвязался от Михайловской. Прицепилась как клещ: «Герман, пожалуйста, будь со мной ведущим вместо Панова! Олеся Владимировна сказала…».
Англичанка на миг озадаченно хмурится, даже замедляет шаг. Потом говорит:
– Ах, ты про последний звонок… Да, Света подходила, просила заменить тобой Панова. Но я же ей сказала, что заставлять тебя не могу, пусть, если так хочет, сама с тобой договаривается… А вообще я по другому вопросу. Я о Лене Третьяковой хочу поговорить.
Я сразу напрягаюсь.
– Давай зайдем в кабинет? – предлагает она. Вот уж с ней – да и вообще ни с кем – Лену обсуждать я не хочу. Но так и быть – захожу.
Она останавливается возле учительского стола, а я присаживаюсь полубоком на столешницу первой парты, ближайшей к дверям. За ней мы последние четыре месяца сидели с Леной на английском и классных часах.
– Герман, возможно, ты сочтешь, что я вмешиваюсь не в свое дело…
Такая вводная мне уже очень не нравится. Чувствую, как моментально закипает раздражение.
Естественно, ты вмешиваешься не в свое дело. Но пока еще молчу.
– Но Лена мне не безразлична. Не только потому, что, как ваш классный руководитель, я несу ответственность за вас. Но и просто по-человечески. Я понимаю, что она тебе нравится, но…
Не говоря ни слова, я снимаюсь с парты и иду на выход.
– Подожди, я не закончила! – летит мне в спину. – Ты мучаешь Лену. Ломаешь ее.
Все-таки не выдерживаю и разворачиваюсь.
– Кто вам такое сказал? Лена?
Она сконфуженно отводит глаза, и я понимаю – реально Лена.
– И что еще вам Лена про нас сказала?
Но англичанка отнекивается.
– Ничего она не говорила. Ничего говорить и не надо. И так все видно.
– Что вам видно? Как ее ломаю?
– Ну вот вчера, например. Когда мы ходили навещать Петю. Не только я, все заметили, как ты… вышел из себя. Из-за сущей ерунды. Ты пойми одно: для Лены Петя Чернышов как брат. Они выросли вместе, живут рядом, давно дружат семьями. Они… – Англичанка разводит руками, – ну практически как родственники. И вот с ним случается беда. Он едва не погибает. Ну как она может от него в такой период отвернуться? Да, понятно, у вас отношения. Тебе, возможно, не хочется делить ее внимание ни с кем. Но это эгоизм, Герман.
– А ваш… кто он вам? Муж… жених? Так понимаю, он не против вас делить с другими? Или вы его? – усмехаюсь я.
– Герман! Зачем ты так? – она заливается краской до самых ушей. А я ведь ничего пошлого вслух не произнес. Чертова святоша.
Поборов смятение, англичанка продолжает нудить:
– Я вижу, что у тебя серьезное отношение к Лене. Это прекрасно. Но ты должен понимать, что она – девочка милосердная и отзывчивая. Такая уж она есть по природе своей, такой она тебе и понравилась. Она не может пройти мимо чужой беды, а уж тем более – мимо несчастья близкого ей человека. Но чтобы не портить с тобой отношения, Лена не ходит к Пете Чернышову. Все остальные в классе тоже к нему не ходят. Получается, человек совершенно один в беде. Я на днях разговаривала с Петиной матерью, и мне было стыдно. За себя, за вас… за такую черствость и равнодушие.
Ну, всё. Англичанка села на своего конька. А у меня от ее пафоса тут же все зубы заныли.
– Только если вам всем плевать, то Лену мучает совесть. Ей плохо морально. Она разрывается между тобой и своими принципами. Ну пойди ты на компромисс. От тебя что, убудет, если она иногда его навестит? Герман, ну глупо ревновать в этой ситуации. И вообще ревнуют только неуверенные в себе люди.
– А не ревнуют только куколды… Извините. Я хотел сказать, что это псевдопсихологическая чушь. Но одно вы верно сказали: наши
