И вот все рухнуло!
На запад устремились толпы беженцев. Разношерстная, разнородная толпа. Бежали те, кто боялся расплаты за свои преступления в восточном походе, бежали и те, кто просто в страхе не мог усидеть на месте.
Генерал Эрих фон Ламердинг был чисто военным человеком. В число военных преступников, подлежащих суду, он не попадал. Нечего было опасаться и его вдове. Но она бежала, как бежали все люди ее круга. Бежала, захватив с собой, что можно было унести в руках. Вклады в банках погибли.
Для вдовы генерала нищенство было непереносимо. В гигантской воронке, в которую затянуло гитлеровский корабль, она нашла бы себе могилу и никогда не выплыла бы на поверхность. Кому нужна память о подвигах ее покойного супруга, когда и живым было неуютно в послевоенном мире. Она погибла, если бы вдруг не понадобилась...
Генеральскую вдову присмотрел один из тех, кто имел все основания опасаться судебного преследования... Надо было сменить имя, надо было подобрать подходящую легенду.
Имя генерала Ламердинга присвоил себе по соглашению с вдовой один видный деятель вновь создаваемой нацистской партии. Он поселил вдову в Гамбурге.
Его разыскивало военное командование союзников, так как он был занесен в список лиц, подлежащих суду Международного трибунала. Тогда еще тем, кто был занесен в списки военных преступников, было трудновато скрываться от гнева народов. Любовь сорокалетней, да еще к тому же и облагодетельствованной женщины была более надежной гарантией, чем прежние партийные связи. Каждый устраивался в соответствии со своими возможностями. Естественно, что из семейных альбомов и семейных воспоминаний исчезли все реликвии, как-то связанные с генералом, и исчезли его фотографии.
Гертруда, потрясенная показаниями Фишера, взорвалась. Нет нужды приводить все те слова, которыми она окрестила Фишера. Она сказала главное: Фишер — лжец.
О, теперь она начинает кое-что понимать! Обман, который был совершен ее матерью, может быть, и простителен. Он, этот человек, который скрывался много лет в их доме, все же был ее отцом! Он не был Ламердингом, но был ее отцом! Они его скрывали. Потом он исчез. Он скрылся в другом месте. Где? Она не знала. Ее воспитывали в убеждении, что ее отец генерал, что он прославленный герой, что ему нельзя объявиться, что везде и всюду надо говорить, что он погиб в Берлине, что настанет час и его военный опыт вновь понадобится нации...
Дома боготворили этого человека. Наверное, это пошло от матери. И все робели перед ним.
В особняке была комната, куда был закрыт доступ для посторонних. В ней не было окон, она размещалась между стенами. Эта комната сообщалась с угловой спальней. Войти в нее можно было только зная механизм, приводящий в действие окованные броней двери.
Гертруда допускалась в эту святыню. Скорее, это была домашняя церковь без алтаря и религиозных атрибутов. Ламердинги были атеистами. В нише, обычно занавешенной тяжелыми драпировками, висел в дубовой раме большой портрет Гитлера, древнегерманской вязью над портретом было выведено: «Каждому свое...» Под портретом стояли два боевых знамени с черной свастикой.
На тяжелом дубовом столе, как музейные экспонаты, были разложены боевое оружие, форма, которую носил Пауль в последние дни перед падением Берлина, мундир Ламердинга.
У всякого ребенка наступает возраст, когда он начинает задавать вопросы. Гертруда помнила, что она сама спросила, указывая на портрет Гитлера, кто это такой. Детская память цепко держит подробности. Гертруда помнила, как ей тогда ответил отец. Он тяжело вздохнул и несколько торжественно, вполголоса произнес:
— Настанет, дочь моя, час, когда я тебе все расскажу об этом человеке.
Позже начались и более развернутые объяснения.
Иногда эта комната оживала. В ней собирались какие-то люди, для них открывались потайные двери. Они были сдержанны и молчаливы. Входя в комнату, они выбрасывали руку вперед и вверх и полушепотом, как заклинание, произносили: «Хайль Гитлер!»
Гертруде было семнадцать лет, когда ее пригласил в эту комнату ее брат. Отца в это время уже не было.
Собрались несколько человек, и она произнесла перед ними клятву служить до конца своих дней великой германской нации. Клятва кончалась тем же заклинанием: «Хайль Гитлер!» Да, она читала «Майн кампф» — эта книга многие годы была у нее настольной книгой.
Гертруда вызывала у меня уже не только профессиональное любопытство. Ее откровенность в чем-то даже подкупала. Я, пожалуй, впервые имел случай поговорить с представительницей того поколения, на которое рассчитывают неофашисты. Нельзя же считать, что неофашизм собирается опираться только на бывших эсэсовцев, время постепенно сводит их со сцены...
Я спросил Гертруду:
— Вы безоговорочно приняли все, что проповедовал Гитлер?
— Не знаю. Я не задумывалась над этим. Мне нравилась определенность поставленной цели. Что вы можете найти сегодня у нас на Западе равное по силе этому учению? Только не обращайтесь к учениям социалистического характера! Вы обратитесь к нашим философским учениям! Либерализм приемлем для Англии. В Англии все определилось и замерло на века без надежды на какие-либо изменения. Америка бурлит, она огнедышащий вулкан. Там сражаются противоборствующие стихии. Что делать нам? Вы нам противопоставляете порядки в Восточной Германии...
— Почему же мы? — перебил я ее. — В ГДР хозяином положения выступает народ. Он устанавливает и порядки...
— Не будем об этом спорить! — воскликнула Гертруда. Ее несло к какой-то пока что известной только ей цели, она торопилась высказаться. — Неужели вы не понимаете, что социализм неприемлем для очень многих? Что может принести социализм моему брату? Вы об этом подумали?
— Социализм действительно ничего не может принести вашему классу, но он принесет многое рабочему человеку.
— А мой класс все без сопротивления уступит? Мой брат с юности держал в руках оружие, он — солдат. Он будет сражаться до последнего. А для того чтобы сражаться, нужны знамена. Гитлер оставил ему знамена! — Гертруда вдруг улыбнулась. — Не так все просто, господин следователь! Я уронила эти знамена. Я не устояла!
— Что же вас сбило, почему вы уронили знамена, почему вы разочаровались? Кто выбил у вас из рук эти знамена?
— Инженер Чарустин!
Синие глаза смотрели на меня пристально и спокойно.
Реакция должна была бы быть мгновенной. А разве мы были не готовы к тому, что она встанет на защиту Чарустина вопреки показаниям Фишера? Это диктовала логика. Скорее всего, она ждала от нас удивления или протеста. Ни того, ни другого не последовало.
Я резко возвратил ход допроса назад к ее отцу. Я просил ее уточнить: когда он исчез, при каких обстоятельствах, почему он исчез?
