— Оружие. — Голос у Франциско низкий и тихий, такое впечатление, что он взывает откуда-то издалека, за сотни миль отсюда. — Какое оружие?
Вот оно. Тот самый момент, когда они должны понять. И поверить.
— Вертолет.
Теперь все смотрят только на меня. Даже Умре.
— Они отправят сюда вертолет, чтобы убить нас.
Умре откашливается.
— Он не прилетит, — хрипит он, и я не могу сказать, кого он пытается переубедить — меня или себя самого. — Я здесь, и он не прилетит.
Я поворачиваюсь к остальным:
— Вертолет может появиться в любой момент. Во-о-он оттуда. — Тычу пальцем в солнце, но поворачивается только Бернард. Остальные продолжают смотреть на меня. — Вертолет, который компактнее, быстрее и мощнее всего, что вы когда-либо видели. Очень скоро он будет здесь и сметет нас с этой крыши. Причем, скорее всего, заодно с самой крышей и двумя этажами, потому что мощь у этой машины просто невероятная.
Все молчат, некоторые даже уткнули глаза в крышу. Бенджамин открывает рот, собираясь что-то сказать — или, вероятнее всего, проорать, — но Франциско кладет руку ему на плечо. А затем смотрит мне в глаза:
— Мы знаем, что они пришлют вертолет, Рик. Тпру!
Что-то не так. Что-то здесь даже отдаленно не так. Я оглядываю лица остальных, и, когда мой взгляд утыкается в Бенджамина, тот больше не может себя сдерживать.
— Ты что, козел вонючий, не врубаешься?! — орет он на грани истеричного смеха. Господи, как же он меня ненавидит! — Мы сделали это! — Он даже начинает подпрыгивать на месте, и я замечаю, что у него из носа капает кровь. — Мы сделали это, и твое предательство оказалось бесполезным.
Я смотрю на Франциско.
— Они звонили нам, Рик. — Голос у него все такой же тихий и отдаленный. — Десять минут назад.
— И что?
Пока Франциско говорит, остальные не сводят с меня глаз.
— Они пришлют вертолет. Чтобы переправить нас в аэропорт. — У него вырывается вздох, и плечи его чуть опускаются. — Мы победили.
«Твою мать!» — думаю я про себя.
И вот мы стоим посреди пустыни из песка и асфальта, с пальмами вместо кондиционеров, в ожидании жизни или смерти. Места под солнцем или места во мраке.
Я должен заговорить. Пару попыток я уже предпринял, но получил в ответ лишь бессвязный и совершенно идиотский пересуд между собратьями по оружию насчет того, чтобы скинуть меня с крыши. Пришлось попридержать язык. Однако теперь солнце просто идеальное. Господь протянул свою длань, поставил солнце на метку и роется в сумке в поисках подходящей клюшки. Лучшего момента быть не может — пора сказать слово.
— И что же дальше? — спрашиваю я.
Никто мне не отвечает. По одной простой причине: никто просто не может. Мы все знаем, чего хотим, разумеется, но одного хотения уже недостаточно. Мрачная тень пролегла между намерением и реальностью. Ну и все такое. Я ловлю на себе взгляды. Впитываю их.
— Мы что, так и будем торчать здесь?
— Заткнись, — огрызается Бенджамин.
Я игнорирую его. По-другому никак нельзя.
— Будем стоять и ждать здесь, на крыше, пока не прилетит вертолет? Так они вам сказали? (По-прежнему без комментариев.) Кстати, они случайно не уточняли — может, надо встать в шеренгу и начертить вокруг каждого ярко-оранжевый круг? (Молчание.) То есть я просто прикидываю, как бы еще облегчить им задачу.
Большую часть своего монолога я адресую Бернарду. Я чувствую, что он единственный, кто еще колеблется. Остальные ухватились за соломинку. Они возбуждены, они полны надежд, они поглощены мыслями о том, удастся ли сесть у окошка и останется ли время на «дьюти-фри». Но Бернард, как и я, то и дело поворачивается к солнцу и щурится; возможно, он тоже думает, что сейчас самое подходящее время для атаки. Момент просто идеальный, и на крыше Бернард чувствует свою незащищенность.
Я оборачиваюсь к Умре:
— Скажи им.
Он трясет головой. Нет, это не отказ. Это просто смятение, страх и еще что-то. Я делаю несколько шагов в его сторону. Бенджамин тут же протыкает воздух дулом «Штейера».
— Скажи им, что я говорю правду, — повторяю я. — Скажи им, кто ты такой.
На мгновение Умре закрывает глаза, но тут же распахивает их — широко-широко. Возможно, надеясь увидеть ухоженные лужайки, официантов в белых ливреях или белый потолок одной из своих спален, но вместо этого его взгляд опять утыкается в горстку грязных, голодных, напуганных людей с автоматами. И он тяжело оседает к парапету.
— Ты ведь знаешь, что я прав, — не отступаю я. — Вертолет, который прилетит сюда… ты знаешь, для чего он. И что он сделает. Ты должен сказать им. — Я делаю еще несколько шагов. — Скажи, почему им придется умереть. Используй свой голос.
Но Умре уже спекся. Голова безвольно упала, глаза снова закрылись.
— Умре… — говорю я, но тут же замолкаю, так как слышу короткий шипящий звук.
Бернард. Он стоит неподвижно; взгляд опущен на крышу, голова чуть набок.
— Я слышу его, — говорит он.
Никто не двигается. Все словно застыли.
И тут я тоже слышу. А затем и Латифа, и Франциско.
Далекая муха в далекой бутылке.
Умре то ли тоже услышал, то ли просто поверил, что услышали все остальные. Голова дергается вверх, глаза открываются.
Но я не могу больше ждать. Я иду к парапету.
— Что ты делаешь? — говорит Франциско.
— Эта машина убьет нас, — отвечаю я.
— Она здесь, чтобы спасти нас, Рикки.
— Чтобы убить, Франциско.
— Сволочь, твою мать! — орет Бенджамин. — Ты чего вытворяешь?!
Наконец-то все смотрят на меня. Смотрят и слушают. Потому что я добрался до своей маленькой палатки из коричневой жиронепроницаемой бумаги и раскрыл перед ними все ее сокровища.
«Джавелин». Облегченная, сверхзвуковая, автономная ракетная система типа «земля — воздух» британского производства. С двухступенчатым ракетным двигателем на твердом топливе, эффективным радиусом действия от пяти до шести километров и весом всего в шестьдесят с небольшим фунтов. Вы можете получить ее в любом цвете, какой только пожелаете, но изначально он желтовато-зеленый.
Система состоит из двух очень удобных агрегатов. Первый — герметичная пусковая коробка с ракетой внутри; второй — полуавтоматическая система наведения, внутри которой очень много всяких маленьких, умных и дорогостоящих электронных штучек. В собранном виде «Джавелин» способна выполнять всего одну задачу. Но зато выполнять в высшей степени хорошо.
А конкретно — сбивать вертолеты.
Поэтому-то я попросил именно «Джавелин». Боб Райнер достал бы что угодно — хоть резиновую бабу, хоть фен для волос, хоть БМВ-кабриолет, — только успевай раскошеливаться.
Но я твердо ответил: «Нет, Боб. Давай погодим со всеми этими заманчивыми вещами. Мне нужна серьезная игрушка. Мне нужна “Джавелин”».
Конкретно этот экземпляр, по словам Боба, совершенно случайно завалился в кузов грузовика, покидавшего ворота артиллерийского склада под Колчестером. Вас может удивить, как такое вообще возможно в наше время — со всеми этими суперсовременными компьютерными системами учета и контроля, со всеми накладными и вооруженной охраной у ворот, — но поверьте, наша армия ничем не отличается, скажем, от дорогого универмага «Харродз». Усадка и утруска — извечная проблема.
Позже «Джавелин» очень осторожно извлекли из грузовика какие-то приятели Райнера, и он перекочевал под днище микроавтобуса «фольксваген», где и продержался, слава богу, до самого конца своего путешествия длиной в тысячу двести миль — до самого Танжера.
Мне неведомо, знала ли о нем супружеская пара, рулившая микроавтобусом. Достоверно мне известно лишь одно: супруги были из Новой Зеландии.
— А ну, положи это обратно! — орет Бенджамин.
— А то что? — осведомляюсь я с издевкой.
— Пристрелю на хрен! — вопит он, придвигаясь все ближе к краю крыши.
Снова пауза, но на сей раз ее заполняет глухой гул. Муха в бутылке сердится.
