как-то сопротивляться. У отца блестели глаза, он сжал кулаки. Он собирался отделать меня так, как никогда в жизни.
Отец взял с одной из грязных полок моток веревки. Я понял, что она лежала там не случайно и что он пришел сюда до моего возвращения из школы, чтобы все приготовить.
Преступление.
Предумышленное убийство.
– Раздевайся, – приказал он.
Лучше было подчиниться. Тогда, может быть, у меня останется шанс на спасение. Если же вывести его из себя, то смерть неминуема. Я снял свитер, джинсы и оказался в одних трусах. Хоть это и был мой собственный отец, я чувствовал острое унижение.
– Поворачивайся!
Я искал взглядом какое-нибудь оружие, в подвале стоял запах плесени и пыли. Палку или осколок стекла. Что-нибудь, чем можно было ударить того, кто считал меня своим сыном. Того, кто должен был, по идее, защищать меня от всех и вся.
Даркави связал мне руки и ноги и схватил за шею. Я думал, что у меня позвонки сломаются, так сильно он ее сжимал. Он бросил меня на землю, и я упал на живот. Потом он поставил мне ногу на спину, и я снова заорал. Даркави закурил свою вонючую самокрутку.
– Тебе вообще повезло, что ты в школу ходишь, ясно? – прогремел он. – Я приехал в эту дерьмовую страну, чтобы твоя жизнь стала лучше, чем моя! Я повредил на заводе ногу, я все потерял! У меня была собачья жизнь, а ты что? Хочешь, чтобы тебя из школы исключили? Да ты просто кусок говна, мне стыдно, что я твой отец!
– Я больше не буду, папа! – пропищал я детским голосом.
– Уж это точно! – сказал Даркави.
Он присел на корточки и прижег мне сигаретой затылок. Потом еще раз, в десяти сантиметрах ниже, потом еще, пока не прошелся по всему позвоночнику. Я так кричал, что был уверен – кто-нибудь меня да услышит. Тогда отец схватил какую-то старую тряпку и затолкал ее мне в рот.
– Хватит визжать, как девчонка! – рявкнул он. – Так ты никогда не станешь настоящим мужиком!
Он снова закурил и перевернул меня на спину. Начал прижигать грудь и живот. И еще ниже, несмотря на мою мольбу, которую заглушал кляп. Потом стал тушить сигареты мне о бедра, но остановился на уровне колен. Наверное, потому, что на физкультуре надо носить шорты, а он не желал, чтобы следы его пыток кто-нибудь разглядел.
Потом он сел на дряхлую табуретку, докурил сигарету и долго смотрел, как я плачу.
– Собачья жизнь, собачья, – повторял он. – И все из-за тебя… Если бы меня не женили на твоей чертовой матери и мне не надо было бы тебя кормить, у меня была бы распрекрасная жизнь!
Именно в этот момент я понял, до какой степени он меня ненавидит. Я был для него просто тяжелым грузом, который он за собой тащил.
Я испортил ему жизнь. И он в ответ портил жизнь мне.
Он затушил бычок и поднялся. Я молча молился, чтобы на этом все закончилось, чтобы он удовлетворился достигнутым. Но он обмотал мне шею электрическим проводом, конец которого закрепил за полками, и начал тянуть, чтобы оторвать меня от земли.
Эта сволочь хотела меня повесить.
Когда он остановился, я касался земли только пальцами ног.
– Повиси тут, подумай.
Он выключил свет и крепко запер дверь. Я попытался опуститься на всю ступню, но провод так натянулся, что я чуть не задохнулся.
Мне потребовалось больше получаса, чтобы выплюнуть тряпку, которую он запихнул мне в рот. Позвать на помощь я не мог – провод слишком сильно сжимал горло. Сколько я продержусь? Я подумал, что этой ночи мне не пережить. Что пробил мой последний час.
Что в тринадцать лет я умру в одиночестве в этом подвале.
Прошел час пытки, и я подогнул колени. Хватит. Надо кончать с этой собачьей жизнью.
Вдруг открылась дверь и зажегся свет, но я уже терял сознание. Я увидел какой-то большой силуэт, он приближался. Я подумал, что это Даркави, и смог прошептать «нет».
Провод перерезали. Я упал на пол, и наступила темнота, такая глубокая, что я успел подумать: «Это как упасть с высокой горы в пропасть».
Когда я пришел в себя, то лежал на кровати в комнате с зелеными стенами. Шею что-то удерживало в неподвижном положении, и я не мог пошевелиться.
Вошла дама в белом халате и сказала, что я в больнице. Что на мне специальная повязка и что мне придется носить ее довольно долго.
Позже я узнал, что когда мать пришла с работы, то заметила мое отсутствие дома. Она спустилась спросить обо мне у консьержа, а после ее ухода тот решил зайти проверить подвал. Он подоспел вовремя, освободил меня и вызвал «скорую помощь» и полицию. Пока меня везли в больницу, полицейские доставили родителей в участок. Мать отпустили через сутки, а отца посадили.
Я провел в больнице две недели. Отец провел в тюрьме полгода.
* * *
Маню поставил у дома своих людей. Они дежурят по двое и сменяются на ночь. Сидят в машине, в дом заходят только выпить кофе или съесть приготовленную Тамой еду. Она знает, что они вооружены до зубов, но это ее не сильно смущает, поскольку они ведут себя вежливо и любезно.
Именно тогда она понимает, до какой степени все уважают Изри.
Маню ей объяснил, что, пока они не нашли стрелка, наблюдение снято не будет.
Вчера Изри впервые поднялся с кровати. Тама помогла ему принять душ, а потом заново перевязала. Он еще слаб, но врач клянется, что волноваться больше не о чем.
Тама выносит телохранителям кофе. Уже почти полночь, и она не хочет, чтобы они уснули у себя в машине! Потом она возвращается в комнату к Изри:
– Как ты себя чувствуешь, любимый?
– Нормально. Наверное, завтра сам смогу встать. Маню звонил… Он нашел урода, который хотел меня порешить.
Тама вздрагивает, представляя, что с ним сделает Маню. Несмотря на то что неизвестный ей человек пытался убить Изри, ей становится его жалко.
– Кто это?
– Конкурент, – говорит Изри. – Хотел избавиться от меня и от Маню, наложить лапу на кое-какой наш бизнес… Маню его для меня придержит.
– Ты точно это сделаешь? – шепчет Тама.
Изри поворачивается к ней, в его глазах уже горит ответ.
– Нужно, чтобы другим неповадно было, – просто говорит он.
– Ты?..
Изри проводит себе по горлу, и Тама снова вздрагивает. Иногда она забывает, что мужчина, которого она любит, – преступник. Но жизнь сама ей об этом напоминает, напоминает
