– Да-да, хорошо, никаких заявлений в милицию, – ответила Ирина зачем-то и поскорее закрыла дверь. Только тогда снова появились звуки, живые запахи, цвета. Но день был безнадежно испорчен, а к вечеру вообще пошел сильный дождь.
Окна остались непомытыми, идти прогуляться расхотелось. У авантюристки Ирки не было желания даже выходить из комнаты, благо, в ней все было для того, чтоб не высовываться без крайней нужды: и телевизор, и электроплитка, и холодильник. И даже магнитофон теперь был. Какой-то тусклый он стоял теперь на столе перед окном и не вызывал ни малейшего желания его включать. «Только света от него меньше в комнате, – вертелось в голове у Ирки. – На фига вообще мне это ящик нужен?! Есть же музон по телику. Я прям меломанка такая. Куда бы деться!» – и так весь день.
Кассетник тускло поблескивал. Так же тускло, как глаза Маруси, его вернувшей. Пару раз в этот день Ирина все же столкнулась с ней в коридоре. Выходила по крайней нужде. Маруся все прятала лицо и жалко улыбалась. В свете белых ламп дневного света лицо ее было неправдоподобно бледным. И когда к ней все-таки пришли долгожданные гости (малая без старшей), то оно не засветилось и вполовину прежнего. На птицу с подбитым крылом стала походить Маруся. А не на солнышко. Девчоночка тоже хоть и щебетала по-прежнему, да один ребенок, как ни крути, не двое.
Второй раз, когда с Марусей Ирка столкнулась, то снова поплыло у нее все в голове. Нет, сначала просто тоска взяла, стыдно стало, хоть плачь, за глупую свою жадность. Магнитофон вспомнился, цвета дохлой рыбы. А потом запахом серных спичек обдало и туман в голове появился: черные полосы, белые полосы. Только черных – больше. Дурнота к горлу подступила. И Маруся, словно почувствовав, что с Ириной что-то происходит, скорее скользнула к своей комнате. Ирина попятилась, пропуская, и боковым зрением увидела, темный силуэт в дверях кухни. Собрав остатки воли куда-то в район желудка, девушка развернулась на каблуках и шагнула в ту сторону. Конечно, в проеме виднелась тощая женская фигура в клубах сизого дыма. Дым расходился над ее головой надвое. Что-то большое и темное трепетало за ее балетной спиной.
– И зачем? – выдохнула Ира. – Зачем ты с ней так?
Она в первый раз назвала Юлию на «ты». Хлопок сзади – и сознание прояснилось. Видно, Маруся спряталась в свою комнату, как в укрытие. Дышать стало легче, хотя запах серных спичек настойчиво витал в воздухе.
– О чем это вы? – вскинула бровь комендантша и умело выпустила колечко дыма. То поднялось, все увеличиваясь, и застыло на мгновение над ее головой. Чуть дольше, чем просто кольцо из дыма. – Вы хотели вернуть свое, вам его вернули. Разве не так? Идите к себе, Ирина. Не нужно скандалов, не так ли?
– Ну да, – пробормотала Ирина, отворачиваясь, замороженная холодной вежливостью. Стало ей тоскливо еще больше, ведь права была эта тощая дылда: что хотела, то получила. И темнота снова навалилась, как вчера. И не хватило бы и тысячи свечей, чтоб развеять ее, где уж маленькой желтой лампочке на кухне. Потому что была она внутри. И была еще кухонная лампочка, этот маленький светлячок, почти погасший, жалкий. Но он виднелся внутри плотной мглы, которая почти душила. И то ли на лампочку, то ли на светлячка шагнула девушка вперед и выдохнула:
– Не так. – Она оказалась в ярко освещенной кухне. Комендантша отступила к окну и смотрела на Ирину с удивлением. Нимб из дыма растаял в воздухе. – Моя магнитола не стоит Марусиного горя. Она мне не мое отдала, я свою пропажу сама нашла, – зачем-то соврала Ирка. И добавила для большей правдоподобности: – Да, под кроватью.
Вышло неубедительно. Но так лгать было не стыдно. Совсем другое чувство, чем то, когда перед замдекана объясняешь, почему прогуляла половину семестра лабораторных по химии. В деканате обычно не верили, но прощали. Здесь комендантша тоже не поверила и презрительно улыбнулась.
А Ирина продолжала, чувствуя вибрацию где-то в районе лопаток:
– Я пойду сама к ней и все расскажу. И магнитофон отдам, пусть ее старшая музыку слушает. И снова к ней в гости приходит. И пусть Маруся снова как солнышко всем улыбается. И еще я всем расскажу, что вы ее специально подставить хотите, чтоб комнату ее себе присвоить. И что…
Юлия щелкнула пальцами и слова застряли у Ирины в горле. А потом засмеялась. Сначала медленно и отрывисто, словно кашляя, а потом все громче, перейдя на хохот. Девушка ожидала чего угодно, но не смеха. А комендантша хохотала, не замечая, как зажженная сигарета догорела уже до пальцев и обожгла кожу. Затем смех снова перешел в кашляющие звуки и застыл наконец кривой усмешкой на лице Юлии Владимировны.
– Да ты хоть представляешь, кто я? И кто она? Нет?! Комнату я хочу забрать?! Нужна мне ее комната! Как и твоя, или вся эта дыра коммунальная. Или возня ваша мышиная и твоя трагедь с хреновым ящиком. Мне на все это наплевать с высокой колокольни: и на тебя, и на магнитофон твой, и на пацанку ту детдомовскую. На всех вас. Насмешила тетеньку! К себе иди, юмористка, не высовывайся. И не лезь со своей ложью во спасение не в свое дело. А то сама из института вылетишь и комнату потеряешь. – Юлия сложила руки лодочкой под грудью.
– И зачем тогда все? Зачем? – шептала Ирина. Она чуть не заплакала от бессилия, обиды и ощущения собственной глупости. Комок, который должен был подступить к горлу, застрял в груди, у сердца. В глазах опять начало темнеть.
– Это тебя не касается. Каждый пусть сам за себя отвечает. Мне нужно было найти беглянку и наказать. Ты мне помогла, иди теперь по своим делам. У тебя – твое задание, я в него не лезу.
– Вы сейчас о чем говорите? Зачем? – Ирине показалось, что у кого-то из них двоих поехала крыша. А может быть, у обеих сразу. И что ее, Ирину, куда-то впутали, не сказав, использовали и отставили в сторону.
– Затем, что эта ваша «Маруся» сделала однажды выбор, променяла великое на малое, пусть отвечает теперь. Как я.
– Ты кто? А она? – спросила Ира. Она почти теряла сознание, но сквозь черно-белые полосы, похожие на помехи у телевизора, отчетливо видела, как изменяется силуэт комендантши, как колышется что-то знакомое и пугающее у нее за спиной, как все узнаваемее становится. И как все больше лицо ее меняется. На Марусино. – Так вы сестры?! – Ответ оказался очевиден. Снова хлопок двери за спиной вывел Ирину из нечеловеческой маяты. Она снова видела комендантшу на кухне.
– На себя посмотри, – вдруг ляпнула Юлия. А потом сникла как-то, ссутулилась. Забормотала: – Только она меня не узнает, никто из вас не узнает. – И была в этом ответе то ли горечь, то ли злоба. – Она решила однажды, что дети лучше, чем крылья. Что запах приятней, чем небо. И что свет без тепла неполон.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
