бакинском университете, воспитывает маленького сына Диму и любит смотреть на «Девичью башню» – древнюю крепостную постройку на берегу моря. Вспоминает ли он свою, петербургскую «башню»? Наверное, да. Вера Шварсалон, Зиновьева-Аннибал, Кузмин, Минцлова, Сабашникова, Волошин – сколько людей осталось позади. Иванов собирается уезжать в Италию. Мандельштамы едут в Тифлис. Как однажды заметил Чуковский, важная черта Мандельштама – безбытность. Теперь у Осипа есть Надя и общая безбытность на двоих.
Волошин в Феодосии. Едва ли не случайно он встречает здесь Гумилева, путешествующего по Крыму. Соперники, которые когда-то стрелялись (точнее, пытались стреляться) на дуэли, пожимают друг другу руки. Лиля Дмитриева – загадочная Черубина де Габриак – в Екатеринодаре, в ссылке, вместе со своим мужем – инженером-мелиоратором. Пожав Гумилеву руку, Волошин долго идет по морскому берегу, любуется купальщиками и удивляется жизни: почему-то он до сих пор не расстрелян белыми и не повешен красными? Дом его не разграблен, библиотека цела, мама жива. Неужели пережили эти годы?
Гумилев целый месяц путешествовал по Крыму, где встретился с матерью Анны Ахматовой, о которой несколько лет ничего не было известно. Старший брат Ахматовой покончил с собой, младший пропал без вести, сестра в чахотке, все в нищете. Такие новости. Гумилев смотрит на море, на стертую линию горизонта. Мечтает об Африке. Где же она там прячется, та золотая дверь? Где окажешься, когда сквозь нее пройдешь?
На море смотрит и Сергей Эфрон. Он в Константинополе и недавно получил долгожданную весточку из Москвы – Марина и Аля живы.
«Наша встреча с Вами была величайшим чудом, и еще большим чудом будет наша встреча грядущая. Когда я о ней думаю, сердце замирает страшно, ведь большей радости и быть не может, чем та, что нас ждет», – пишет Эфрон.
Июль
Блок в забытьи. Он задыхается и кричит от боли, лекарства не помогают.
Сологубам дают было паспорта, но тут кто-то наверху, на недосягаемой высоте, говорит: «Вы дали паспорт буржую Сологубу, при этом Блоку, написавшему „Двенадцать“, – нет?»
В итоге на недосягаемой высоте решают отобрать паспорт у Сологуба. А Блок? А Блок пусть еще подождет. Анастасия Чеботаревская, уже готовая к долгожданному отъезду, впадает в последнее отчаяние.
9 июля Анна Ахматова слышит, как кто-то зовет ее с улицы. Кто? С Шилейко она окончательно рассталась, он в Царском Селе. Выглядывает в окно – Гумилев. Но не один: опасаясь шилейкинской ревности, он взял с собой Георгия Иванова. Гумилев рассказывает Ахматовой о ее родных, о встрече в Крыму. Ахматова расстроена новостями и тем, что этот их разговор (почти семейный, почти без обиды и подтекста) слушает третий. Хочется остаться одной – зачем еще этот Георгий Иванов? Гумилев зовет ее выступить на вечере издательства «Петрополис», она отказывается. Он начинает ее упрекать: сколько можно сидеть дома? Ну все. Ахматова провожает гостей к темной винтовой лестнице. Совсем темно. Гумилев осторожно идет вниз по ступенькам.
– По такой лестнице только на казнь ходить, – вдруг говорит Ахматова. Эхо разносит голос.
Через два дня она все-таки приходит на вечер «Петрополиса». Но Гумилев уже собирается уходить. Они сталкиваются где-то в коридоре – суетливо, необязательно. И расстаются навсегда. «Судьбой не точка ставится в конце, а клякса», – Кузмин.
Август
Блок на мгновение приходит в себя и удивленно оглядывается по сторонам.
– Отчего ты вся в слезах? – спрашивает у Менделеевой и снова проваливается в небытие.
Их странная нежность, их никому не понятные отношения – Менделеева знает, что умирает не только Блок, но и весь их мир, весь балаганчик – с масками, словечками, шутками, с бесконечным рыцарством и бесконечным взаимным служением. Блоку снятся кошмары – длинная череда черных мучительных снов.
3 августа Гумилев арестован по подозрению в участии в контрреволюционном заговоре. При аресте у него в руках была «Илиада» Гомера. Книжку отобрали.
5 августа разрешение на выезд для Блока получено.
7 августа, 10 утра. Блок умирает. В одно мгновение тьма сменятся лиловым, зеленым, врубелевским светом. Мука заканчивается, возвращается музыка, свет заполняет все.
10 августа. Весь Петербург хоронит Блока. Друзья во главе с Андреем Белым несут гроб. Бесконечная процессия от Офицерской улицы до Смоленского кладбища, шесть километров. Речей не говорят, на могиле ставят обычный крест. После похорон Анна Ахматова и Ольга Глебова-Судейкина пытаются найти могилу Всеволода Князева – где-то здесь, где-то здесь, у стены. Но так и не находят.
12 августа. Чуковский едет из деревни и просит дочку вслух учить английские слова, чтоб не плакать.
Каждый дом, кривой, серый, говорил: «А Блока нету. И не надо Блока. Мне и без Блока отлично. Я и знать не хочу, что за Блок». И чувствовалось, что все эти сволочные дома и в самом деле сожрали его <…> В могиле его голос, его почерк, его изумительная чистоплотность, его цветущие волосы, его знание латыни, немецкого языка, его маленькие изящные уши, его привычки, любви, «его декадентство», «его реализм», его морщины – все это под землей, в земле, земля.
18 августа. В тюрьме на Шпалерной улице допрашивают Гумилева. Гумилев держится с достоинством. Знакомые в панике пытаются его вытащить, доказать благонадежность, но все бесполезно.
23 августа. Следователь Якобсон признает Гумилева врагом народа и рабоче-крестьянской революции.
24 августа. Гумилев царапает на тюремной стене: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь».
25 августа. Гумилева и других арестованных по его делу везут на полигон. Говорят, что Гумилев был совершенно спокоен и даже успел выкурить сигарету. Приговоренных расставляют в ряд, или они стоят толпой. Солдаты перезаряжают винтовки. Гумилев закрывает глаза. Звучит выстрел. Из ниоткуда вырастает немыслимых размеров, сияющая на солнце золотая дверь. Или маленькая дверца. Гумилев открывает ее и уходит.
23 сентября. Сологуб идет в аптеку. Анастасия Чеботаревская быстро собирается, говорит прислуге, что хочет прогуляться, выбегает из дома и бросается в реку с Тучкова моста.
26 сентября. Кузмин пишет в дневнике:
Темный кролик, тупой Гумми, поэт Блок, несносная Настя – упокойтесь, упокойтесь. Успокоится ли и мое сердце, мои усталые кости? Поспею ли показать волшебство, что еще копится во мне? И нужно ли это в конце концов?
30 декабря. Даниилу Ювачеву исполняется шестнадцать лет. Он что-то пишет, много смеется и думает взять псевдоним. Хармс?
Серебряный век заканчивается, рассыпается драгоценной пылью – серебряной книжной пылью и белым снегом. Разлетается призраками, голосами, прячется во дворах-колодцах, мерцает надо льдом, уплывает светящимся кораблем – все дальше и дальше. И как не смотреть ему вслед? Гумилев исполняет обещание – ведь он поклялся. Приходит в сон к Ирине Одоевцевой, светится, держит в тонких руках какую-то белую книгу, говорит о том, что в раю – прохладно. Что в раю легкий воздух, и есть деревья, и они шумят – точно так же, как деревья в Летнем саду в Петербурге.
P. S
Тело Анастасии Чеботаревской нашли
