— Этот молодой человек, говоришь ты, приехал из Франции с Хелло и Патерном?
— Нет, отец, как мне рассказал мой друг Жан, они встретились по дороге на Ориноко, в деревне Урбана…
— Они прибыли в Сан-Фернандо?
— Да… и оттуда вместе отправились в миссию.
— А что делает этот молодой человек?
— Он ищет своего отца…
— Своего отца? Ты говоришь: отца?
— Да, полковника Кермора.
— Полковника Кермора! — воскликнул миссионер.
Тот, кто посмотрел бы в этот момент на отца Эспе-ранте, заметил бы, как его удивление сменилось чрезвычайным волнением. Несмотря на всю свою энергию и самообладание, отец Эсперанте в крайнем смущении, которого он не мог скрыть, шагал взад и вперед по комнате.
Наконец, сделав над собой усилие, он успокоился и продолжал свои расспросы.
— Зачем, — спросил он Гомо, — зачем Жан Кермор едет в Санта-Жуану?
— В надежде получить здесь указания, которые помогут ему отыскать отца…
— Значит, он не знает, где его отец?
— Нет. Вот уже четырнадцать лет, как полковник Кермор покинул Францию, уехал в Венесуэлу, и его сын не знает, где он находится…
— Его сын… его сын! — пробормотал миссионер, который тер себе лоб, точно стараясь что-то припомнить.
Наконец он опять обратился к Гомо:
— Что же, он отправился один… этот молодой человек… один в такое путешествие?..
— Нет.
— Кто же сопровождает его?..
— Старый солдат.
— Старый солдат?..
— Да, сержант Мартьяль…
— Сержант Мартьяль! — повторил отец Эсперанте.
На этот раз, если бы отец Анжелос не поддержал его, он упал бы как пораженный громом на пол.
Глава двенадцатая. В ПУТИ
Колебаться в оказании помощи французам после столь определенных ответов молодого индейца было невозможно.
Миссионер, если бы он знал, в каком направлении вести преследование, бросился бы в путь через саванну в этот же вечер.
В самом деле, где сейчас находился Альфаниз? Около брода Фраскаэс? Нет! Судя по словам Гомо, он ушел оттуда на другой день после нападения. К тому же в его интересах было уйти подальше от Санта-Жуаны, углубиться в соседний лес саванны, а может быть, спуститься к устью Торриды, чтобы захватить пироги и их экипаж.
Отец Эсперанте понял, что прежде, чем пускаться в путь, необходимо было выяснить положение.
В 6 часов два индейца верхами были отправлены к броду Фраскаэс.
Три часа спустя эти всадники вернулись обратно, не найдя никаких следов квивасов.
Перешел ли Альфаниз реку, чтобы углубиться в западный лес или он спускался к Сьерра-Париме, чтобы подойти с левого берега к лагерю пика Монуар?
Это было неизвестно, но это нужно было узнать, хотя бы пришлось потерять ночь.
Два других индейца оставили миссию с приказанием осмотреть саванну в сторону истоков Ориноко, так как не могло быть, чтобы Альфаниз спустился прямо к реке.
С рассветом эти два индейца, сделавшие конец в 25 километров, вернулись в Санта-Жуану. Они не нашли квивасов, но, во всяком случае, узнали от нескольких индейцев бравос, встреченных ими в саванне, что шайка направилась к Сьерра-Париме. Альфаниз, значит, хотел достичь истоков Ориноко, намереваясь напасть на лагерь Монуар.
Таким образом, его можно было захватить у Сьерра-Паримы и избавить территорию от этого сброда каторжников.
Солнце только что встало, когда отец Эсперанте покинул миссию.
Его отряд состоял из сотни гуахарибосов, специально обученных владеть современным оружием. Эти храбрые люди знали, что они идут против квивасов, своих давнишних врагов, и не только для того, чтобы их рассеять, но и чтобы истребить их всех до одного.
Около двадцати индейцев были верхами и охраняли телеги с провиантом на несколько дней.
Поселок был оставлен под начальством брата Анжелоса, который через разведчиков должен был по возможности поддерживать сношения с экспедицией, Отец Эсперанте ехал верхом во главе своего отряда, одетый в более удобный костюм, чем миссионерское платье. На нем была полотняная каска, сапоги; у седла висел двухзарядный карабин, за поясом был револьвер.
Он ехал молчаливый и задумчивый, нравственно потрясенный, стараясь скрыть свое волнение. Сообщения молодого индейца путались у него в голове. Он был точно слепой, который прозрел, но разучился видеть.
Выйдя из Санта-Жуаны, отряд направился черев саванну к юго-востоку. Привыкшие к ходьбе индейцы шли быстрым шагом, не задерживая верховых.
Почва постепенно понижалась; подъем ее начинался лишь с приближением к Сьерра-Париме. Эта болотистая местность, наполняющаяся водой лишь в дождливое время года, представляла теперь, вследствие сухой погоды, довольно твердую почву, что позволяло идти по ней, не делая обходов, Дорога шла под острым углом к той, по которой Гомо вел Жака Хелло и его спутников. Это был кратчайший путь от миссии к горным массивам Паримы. По некоторым признакам можно было 1заметить, что здесь недавно прошел значительный отряд, Гуахарибосы, таким образом, удалялись от Рио-Торриды, которая текла к юго-востоку… На их пути встречались маленькие притоки этой реки с левой стороны. Пересохшие, они не представляли никакого препятствия движению. Приходилось только избегать некоторых водоемов, наполненных стоячей водой.
После получасовой остановки в полдень отец Эсперанте двинулся дальше: отряд так торопился, что около пяти часов гуахарибосы остановились у подножия гор Паримы, недалеко от того места, где поднимается гора, названная Шаффаньоном горой Фердинанда Лессепса.
Тут замечены были следы недавно оставленного лагеря. Остывшая зола, остатки еды, смятая трава свидетельствовали, что какие-то люди здесь провели прошлую ночь. Таким образом, не могло оставаться сомнений, что квивасы Альфаниза — а значит, и пленники — направлялись к Ориноко.
Во время привала, который продолжался час и дал возможность покормить лошадей, отец Эсперанте прохаживался в стороне от лагеря.
Все его мысли сосредоточились на этих двух именах, которые произнес молодой индеец.
— Сержант Мартьяль, — повторял он. — Сержант здесь и направляется в Санта-Жуану!
Затем он переносился мыслью к Жану Кермору. Кто был этот юноша? У полковника не было сына! Нет! Гомо ошибся! Во всяком случае, там были пленные французы, соотечественники, которых нужно было освободить из рук квивасов!
Отряд снова двинулся в путь и около шести часов достиг правого берега Ориноко, Эта часть Сьерры была покрыта старыми деревьями, которым суждено было пасть от собственной ветхости, так как никакой дровосек не пошел бы, конечно, с топором в эту отдаленную область.
