Он очень похож на Санчо. Тогда в Америке я тоже была другой. Я становилась умной и свободной. Но я была красива и молода. Я вдруг остро вспомнила, как это было чудесно: вновь и вновь любить Санчо, находить все новые и новые способы телесного единения… Как я смеялась тогда! И мое тело… каким же молодым оно было!
Мы вошли в просторную полупустую комнату. Два высоких продолговатых окна прятались за зелеными занавесями. Третье выходило в солнечный сад. Отсветы солнца расцвечивали светлый паркет. В углу я заметила яркий ковер. Рядом – накрытый небольшой стол.
Мы так ничего и не сказали друг другу.
Внезапно сильные, жесткие мужские руки резко повернули меня. Нет, это даже не Санчо… мгновенно воскресла в памяти давняя первая близость с Брюсом Карлтоном… В сущности, и сейчас у меня – первая близость… Первая – после тюремной камеры, после оспы, после страха за Чоки, после мучительных отношений с дочерью… После всего!..
Лопатки мои прижаты к стене в нише между окнами. Я крепко обхватываю сильную налитую шею и впиваюсь в губы. Мои губы свежи и неумелы. Когда большой сильный член входит в меня, мне на мгновение делается страшно, как девственнице, и больно. Очень, неизбывно телесно больно. Я громко кричу и не могу сдержать стоны. Сильные руки мнут мои волосы на затылке, поддерживая мою невольно откинувшуюся голову. Я замечаю, что я по-прежнему в перчатках, в этих, почти прозрачных, с белой легкой оборкой у запястья.
Его горячие, его могучие, могущественные губы жгут почти болезненно мое лицо, с жадностью страсти обжигают эти оспины на моих щеках.
Стоя… Мне мучительно, неловко, больно… И во всем этом – отчаянное наслаждение.
После мы уже на ковре. Сегодня день моей покорности. Он разминает мои мышцы, голова его ерзает по выпуклости моего живота. Горячие смелые губы впиваются в мое лоно сквозь редкую поросль легких рыжеватых волосков. Я вижу его напряженные ноги. Словно огромный пест в странную гибко сжимающуюся ступку, член его резко вновь и вновь входит в меня и выходит сильным резким толчком. Вся эта резкость и болезненность с настойчивой силой будят во мне женщину. Сегодня надо так. Сегодня так и должно быть.
Потом я лежу навзничь на ковре. И мне удивительно легко и молодо. Он лежит чуть поодаль, усталый, закинув руки за голову.
Я ощущаю себя молодой и… да, красивой… Мне хочется победно улыбаться, хочется легко и звонко смеяться, запрокидывая голову.
Легким движением я вскидываю руку, верчу в воздухе растопыренными пальцами и звонко, открыто хохочу. Руки в перчатках… Белые оборки на запястьях…
– Только Николаос может спокойно находиться в одном доме с этой женщиной! – насмешливо, добродушно-иронически произносит Сантьяго Перес.
Эти интонации снова напоминают мне Санчо. Я чувствую, что мне легко говорить, не надо никаких предисловий, как будто мы знакомы давно и нам всегда было хорошо вместе. И мы ничего не таим друг от друга. Между нами нет ничего стыдного, дурного.
– Ты давно знаешь их? – спрашиваю я, не меняя позы.
Мне нравится вот так лежать, почти не видя его, не видя его лица, ощущая, как дышит и живет мое возрожденное в своей женской сути, мое еще молодое, да, наперекор всему еще молодое мое тело.
Он, конечно, понимает, что я говорю о Николаосе и Чоки.
– Довольно давно.
Да, и ему приятно вот так лежать после того, как он был таким сильным и страстным самцом…
– У вас, кажется, целая компания?
– Да, пожалуй.
– И собираетесь здесь?
– Нет, чаще у Николаоса. Ты не знаешь, какой у него дом…
– Я знаю его дом только как обитель болезни.
– Ну вот! А там вечерами хорошо. Музыка, стихи, красивые женщины. Николаос как-то так все умеет устроить, ненавязчиво, весело, но не буйно, умно… Приятель его, этот Андреас, очень славный парнишка, необычный; беззащитный очень; и я ни у кого не встречал такого доброго и мягкого остроумия. И страшно красивый. Это не так уж часто, когда знаешь, безусловно знаешь, вот она, безусловная, несомненная красота. Словно сама Природа пришла и одаривает нас: «Вот! Смотрите, на что я способна! Радуйтесь!»
– Вижу, он тебе нравится. – Я стараюсь быть сдержанной. Но на самом деле мне не по себе. Это из-за Селии. Кое-как я примиряюсь с этими отношениями Чоки и Николаоса, но знать, что у Чоки еще с кем-то такое же…
– Нет, я не по этой части. А ты уже ревнуешь? – он смеется.
– Моя дочь влюблена в этого мальчика, вот беда, – искренне произношу я.
– Ну, ничего страшного. Это чудесный парнишка.
– Знаю. Если бы не его отношения с Николаосом… А может, есть и другие…
– Нет. У них давнее что-то с Николаосом. Это вроде тех человеческих половинок у Платона, что ищут друг друга. Вот нашли.
– Мне то же самое казалось.
– Видишь!
– Но все же, это моя дочь…
– Напрасно ты боишься. У Николаоса есть деньги. У него значительное покровительство. Ты, вероятно, знаешь…
Я не знаю, что именно известно Пересу. Возможно, все. Но я говорю осторожно:
– Его покровители могут умереть или охладеть к нему.
– Послушай! – Перес встает и делает несколько широких шагов. Теперь мое тело – между его ступней. Он высится надо мной, расставив ноги. Мне это весело. – Послушай! – повторяет он. – Не следует тревожиться за Николаоса. Если кто-то умрет или охладеет, если солнце погаснет, а луна больше не взойдет, – он со всеми обстоятельствами сумеет справиться. И Андреас имеет долю в его торговле, это я знаю. И если кто-то вообще заботится о ком-то в этом нашем грешном мире, так это Николаос о своем приятеле… И поверь моему чутью – это измениться не может!
Я верю. Хотя мне очень хочется спросить, а что будет, если с Николаосом случится несчастье, если Чоки останется без него. Но я понимаю, что это вопросы из разряда «а что если солнце погаснет, а луна не взойдет?» Всего не предусмотришь… Тут мне вдруг приходит в голову, что Николаос хочет, чтобы его Чоки женился. Конечно, лишняя опора для Чоки… Ну, хватит об этом думать!
Перес предлагает мне перекусить. Но я отказываюсь.
– Я должна быть к обеду дома.
– А я-то мечтал о совместной любовной трапезе!
– Вот как! Значит, это наша последняя встреча? Кто так решил? Не я, во всяком случае.
Мы оба смеемся. Уговориться о новом свидании очень просто. Мы уже знаем, что будем видеться.
Перес провожает меня к своей карете. Я привела себя в порядок. Я опираюсь на его галантно вытянутую руку.
Глава сто шестьдесят первая
Дома я прежде всего, не переодевшись, только опустив накидку на плечи, быстро иду в гостиную. Там – никого. Дверь в комнату Чоки прикрыта. Подкрадываюсь и прикладываю ухо. Слышу слабое звучание голоса. Голос один. Это говорит Селия. Значит, больной не спит. Еще слушаю. Нет, его голоса нет. Конечно, у него еще нет сил говорить.
