дочери, наполовину для самой себя. В тот день утреннее солнце, показавшись для проформы разок, потонуло в дождевой воде, серые тучи клубились на высоте двести метров, дождь шел большими и малыми перебоями. Восковая красавица приготовила пельмени из лучшей начинки в бульоне. И еще прикупила вина, нажарила овощей. В четыре часа дня она уже закрыла ворота, преодолела дверь…
Она беспомощно смотрит на искусственную хризантему в горшке, раздевается, облачается в рабочую форму, открывает морозильную камеру, вдыхает хорошо знакомый трупный запах, снова прикрывает морозильную камеру. Сегодня нет трупов, которым нужно привести в порядок лицо.
Через дождь я будто бы вижу, как она закрыла глаза. И сказала:
– Я постоянно имею дело с мертвыми, для тебя это не проблема?
Улыбнулась она и зловредно, и гнусно.
– А я не боюсь! – Учитель физики, словно давая клятву, встает на колени подле кровати. – Не боюсь!
Она внезапно сдирает с себя простыню, демонстрируя нагие ляжки, грубо, как стрелянная во многих боях баба, говорит: – Ну тогда иди сюда!
Раздел второй
У заведующего похоронным бюро имеется ключ от рабочего кабинета косметолога высшей категории. Он открывает дверь, видит, как сидит без дела, подперев щеки руками, Ли Юйчань.
– Ох, – шепчет он, – снова звонили из средней школы № 8, торопят, спрашивают, в какое время можно будет распроститься с телом того самого учителя физики.
Она подпрыгивает с табурета, рот ее складывается в овальную пещеру.
– Если ты не совсем уставшая, то на скорую руку обрей его и умой, это все же просто учитель средней школы, он вовсе не важная персона. – Он выступает вперед, заботливо гладит ее по голове и еще влажными губами смачно чмокает ее в загривок. – Понимаю, что тот толстобрюхий тебя замучил в последние дни! Городское начальство очень довольно, ты – моя гордость.
Устремляются мимо спины руки заведующего, растирают они ей груди – Эти движения ему привычны. Обычно на его привычные движения ты отвечала пылом и жаром. Его ключ открыл дверь в твой кабинет; его руки растирают твои груди, ты поворачиваешь голову и целуешься с ним, затем вы потихоньку сдвигаетесь к тому самому высотой в сотню сантиметров, шириной в сотню сантиметров, длиной в две сотни сантиметров, выстланному белоснежным покровом операционному столу. И устраиваете на этом принявшем бесчисленное множество трупов столе своевольный разгул, которому позавидовали бы опрокинутые жар-птицы и павшие фениксы. Заведующий – стройный, сильный мужчина, а заодно отзывчивый, приличный человек, за этот год он уже добровольно сдал два литра крови (об этом сообщала городская газета). Его руки побуждают тебя карабкаться по заставленной цветами этажерке к операционному столу. А ты вверх не лезешь.
Косметолог разворачивается на сто восемьдесят градусов в его объятиях. Ее лоб точь-в-точь приходится вровень с его губами. Чувствуя, как он трижды целует тебя в лоб, ты запрокидываешь голову, глаза встречаются с глазами, дыхание соприкасается с дыханием, сердце бьется о сердце (у косметолога сердце находится справа, людей с такими сердцами не сыщешь за многие десятки миллионов верст). У тебя в сердце разливается не показное, а подлинное огромное горе, ты ощущаешь, как расшатываются в объятиях твоего непосредственного руководителя все суставы в теле, его крепкие руки удерживают тебя за бока, и ты легка, как жухлый орешек вяза, ранима, как терпящая издевательства от хулиганов девчушка. Ты бормочешь:
– Заведующий… Что же делать? Скажи мне: что мне делать?
– Дорогая, что стряслось? – Он вплотную прижимается к тебе, беспрерывно целует тебя. – В тебя другой мужчина влюбился или это ты пленилась кем-то?
– Глупости! Не болтай вздор! – Косметолог ухватывается за уши заведующего и ластится к нему.
– Тогда что же печалит тебя?
– Это… Пропал труп учителя средней школы!
– Не мели чепуху! – выговаривает заведующий. – Воруют золото, воруют серебро, может ли так случиться, что приворовывают и трупы?
– Но его правда нет!
– Куда ты его положила?
– В морозилку.
Заведующий открывает вжавшуюся в стену морозильную камеру. Там только кое-какие отходы и несколько черных полиэтиленовых мешков.
– Ты его сама сюда убирала? – спрашивает заведующий.
– Да, именно там я его закрыла, – отвечает косметолог.
– Ну не унесся же он запахом отсюда? – Острые глаза заведующего буравят тебя.
В мыслях у тебя зияет пустота, но ты возмущенно говоришь:
– Что ты на меня вылупился? Не домой же я к себе его унесла?! Даже если бы я мертвечиной питалась, то я бы подобрала себе кого-нибудь потолще, помоложе.
Заведующий улыбается, снова тщательно осматривает морозильную камеру, оглядывает каждый стенной шов и каждую выемку, лезет под операционный стол и там тоже устраивает детальный осмотр.
Потом заведующий говорит:
– Не упоминай больше об этом, средней школе № 8 я сам все разъясню. Как бы то ни было, дело настолько странное, что никто не поверит.
Раздел третий
Целый день у нее в мыслях беспрестанно всплывает та самая огромная обезьянья лапа. Лежит она в трещине на дне лодки (а трещина заполнена смесью из пеньковой нити и масляного шлама), чистые ногти превратились в чистые глаза, глядят они в синее небо, а на небе белые тучки, вертлявые чайки. Лениво покачивается сероватая рябь на дне лодки, горестно свесил нос напоминающий изношенное знамя парус с многочисленными заплатками. А промеж обезьяньих пальцев затесались тот самый поросший золотистой шерстью новорожденный мальчик (будущий чжуанъюань) и его истощенный, в единый миг состарившийся на сотни лет отец. Та самая струящаяся водой песня матушки-обезьяны вновь и вновь отзывается эхом, точно музыка в кино.
Мы осознаем, что ее привычный образ мысли очень сильно напоминает привычный образ мысли Ту Сяоин: они думают, работают в промежутках повествования.
В конце концов на чем – на велосипеде, на автобусе или на ногах – возвращается она в учительское общежитие средней школы № 8? Бродила ли она у железного забора народного парка или нет? Чует она, как сочится блестящим маслом высоченная ель аянская и как воздух наполняется густым ароматом канифоли, или нет? От ее дома до «Прекрасного мира» всего двести метров или нет? Аж десять километров – Сказитель спрятался в зарослях народного парка, прорехи в зарослях скрывают его (или все же ее?) сияющие глаза. Мы видим, как ее охватывает дрожь, и тут же восточный ветер разносит вой и вонь мяса изо рта хищников.
Если время цепляется за поздний вечер, то это должно быть первый вечер новехонькой жизни, и сказ этот изначально должен описывать беспокойное ожидание: восковая красавица ждет снадобье и еду, Дацю и Сяоцю ждут ужин, Фан Фугуй ждет косметолога. Она с высоко поднятой головой
