семги вдоволь да чаю много, да рому на досужий час, а ты хоть с голоду лопни — и не почешутся: свое возьмут. Вон что ни стряска, то и их, а тебе только по усам течет да в рот не капнет. Сколько забрался-то у хозяина-то?
— Я, Григорьюшко, только половину взял вперед-от, да и то за нынешнее лето.
— Вот, постой, привезут они тебе рому — сдешевеешь; придешь домой и гроша ломаного на будущую-то весну не дадут за тебя, коли не наломаешь спины от поклонов им да почестей. Я ведь тоже было этак-то сначала, да вижу, всеми очесами-то вижу, что как ни кинь — все клин, взял да и закабалил себя на четыре лета вперед. Хоть патоку гони теперь они из меня, хоть поленья щипли, больше себя не сделаю — лоб ты взрежь. Вот Михайло-то да и Степка, да и Елистратко косолапый, да и все, гляди, наперед за два лета забрались. А что еще будет, как сами-то приедут? Им что, хозяевам-то: купит он тебя — так и пляши, и ломайся, а уж он обсчитать тебя не преминет. Вон и меня позапрошлой год на десять рублев наказал, да и нонешний, гляди, так же будет, коли не дрогнет рука, да не покачнется совесть в груди!.. Живодеры ведь все хозяева-то наши, сатанино племя, богачи, так и... Хлюст, хлюст, братцы! Хоть вы-то не обидьте, пустите душу в рай! — завершил свою речь Григорьюшко — баловник и утешитель своей артели.
В начале июня в мурманские становища приезжают сами хозяева на собственных ладьях, привезя с собой муку, соль и другие припасы на остаток лета, с некоторым залишком для начала будущей весны. Явился в свой стан и хозяин шутника Григорьюшки, плотно раздобревший мужик с масляным лицом и зажиревшими пальцами, круглый и гладкий, упрямый и своенравный, по обычаю всех тех мужиков, которые сызмалолетства помаленьку сколачивали рубли и в сорок лет считают уже не только сотни, но и тысячи. В неизменной синей сибирке, в жилетке, личных сапогах и суконной шапке с глянцевитым козырьком, хозяин сановито, важно вылезает на берег, приветствуемый собравшимися работниками:
— Добро пожаловать, Евстегней Парамоныч, на наши промысла с молитвой, да со святым благословением!
— Благополучно ли пронесло твою милость?
— А бойкие ветры были, бойкие, Евстегней Парамоныч!
— Ну, как-то вы живете можете? Все ли по Божьему благополучию?
— Твоими молитвами, Евстегней Парамоныч. Живем!..
— Как ты, Григорьюшко? Шутки шутишь?
— Как не шутить, Евстегней Парамоныч? Кабы на животе-то плотнее лежало — спал бы!..
— Ну, а ты, Ервасей Петрович?
— Да вот, видишь, трясочку встряхнули: почесть не полная шняка вышла, да вечор три обрядили. Рыбинки дал Бог — благодать. Рыбинки нонешний год дал Бог: амбарушку полную посолили, да еще пол-амбарушки станет. Сушить уж начали, и той пудов с сотню наберется. Посмотри, Евстегней Парамоныч!
— Ладно, други, ладно, так-то! С вами хоть бы век промысла обряжать: вот уж, гляди, и с залишком снасть-то окинулась... поочистилась! Неси-ко, ребята, с ладьи угощение: рому ямацкого я из Норвегии прихватил, позабавьтесь!
— Благодарим на почестях: много довольны!
— Продли Господь твою жизнь на кои веки!
— С внуками тебе радоваться да и с правнуками! Не прикажешь ли — разведем веселенькую, Евстегней Парамоныч? — спрашивал шутник Григорьюшко, почувствовавши всю прыть и задор от прохватившего его насквозь нефабрикованного, заграничного одуряющего рому.
— Станем, братцы, хозяина ноне чествовать, а завтра, что Бог даст: может, и поедем к ярусу, а может, и нет! Ну-ко разливанную-то приударим!
Пьет, и поет, и пляшет весь промысловый люд на Мурмане с приездом тароватых хозяев. Но как во всех подобных пиршествах редко простой человек обходится без загулу на трое, на четверо суток, то мурманские промышленники куражат не один день, тем более что за хмельное наличными платить не из чего, да и не откуда: хозяева после рассчитывают и охотно выпаивают весь ром, прихваченный в Норвегии. Более догадливые и радеющие о себе хозяева, естественно, тут-то и руки греют и рыбу удят. Более честные и предостерегут, пожалуй:
— Смотри, ребята, ноне по серебряному рублю платил за бутылку-то!
— Да хоть бы и по три четвертака пришлось тебе гуртом-то, давай, не бойсь — коли есть еще — не стоим! Ты нам не указывай: сами хозяева! Вот хотим на ярус ехать — едем, а нет, так хоть лыки дери ты с нас. Ты нам не указывай, сами хозяева!..
— Что мне указывать? Зачем я стану, дружки мои, вам указывать?
— Вот это дело это по-нашему! Слышь вон гармонию? Ну и давай, рому давай, коньяку давай! Водки мы вашей поморской и знать не хотим. Водка эта — вода, звания не стоит, тьфу!..
Лучшим спасением в этих попойках-загулах более или менее скорый отъезд хозяев со свежей первосолкой треской в Архангельск. Еще дня два гуляет промысловый народ и стоят яруса нетронутыми. Время и обычай, однако, берут свое. Чаще стали выплывать шняки на голомя, реже несутся из становищ песни и пьяные выкрики: или хозяева уехали, или наконец истощился запас привезенного ими вина. Снова обычной чередой идут стряски и посол выловленной рыбы, снова смешки и подсмеиванья над хозяевами, и снова тянется целый ряд волшебных сказок про Бабу-Ягу — костяную ногу, про царя Берендея, про Яшку — красную рубашку и пр., и опять по субботам и перед большими праздниками поются старины стародавние про Романа Митриевича, про Егорья —света храброго, про царя Ивана Грозного, про Иосафа-царевича, про Иосифа Прекрасного и пр. Между делом при затянувшейся неблагоприятной морянке досужие мастера работают разные безделушки. Отсюда те модели корабликов, ладей, раньшин со всеми снастями, которыми изукрашены палисадники, ворота и светелочные балконы в богатых домах богатых поморских селений. Отсюда же и те голубки, гнутые из лучинок и раскрашенные, которыми любят украшать потолки своих чистеньких зал все богачи прибрежьев Белого моря. Мешая дело с бездельем, к августу месяцу мурманские промышленники успевают наловить и насолить рыбы достаточно для того, чтобы часть оставить для будущей весны, а другою нагрузить раньшину, если они пойдут по хозяйскому наказу прямо домой, и ладью, если велено им ехать в Архангельск к Оспожинской или Маргаритинской (в сентябре) ярмарке.
Наступает вожделенный, давно ожидаемый август месяц. Рыба идет заметно не дружнее, чем в межонное время. Дни убывают, и солнышко давно уже уходит в море, и чем дальше за первого Спаса идут летние дни, тем дольше ночует
