Какой-то своей частью Ли уважал то, как Иг забрал у него Меррин — в те незапамятные времена, когда у них были на нее примерно одинаковые заявки. Иг просто хотел эту розовенькую шахну больше, чем Ли, и обстоятельства сделали его другим, хитрым и вкрадчивым. При его астме, плохих волосах и голове, полной библейских пошлостей, никто бы никогда не посчитал Ига безжалостным или расчетливым. Ли держался Ига большую часть школьных лет, во многом ему подражая. Он считал это уроками маскировки, уроками, как казаться безвредным. Ли давно научился, что, сталкиваясь с вопросами этики, лучше всего спросить: что бы сделал Иг? Ответ обычно состоял в том, чтобы извиниться, унизиться и тут же без всякой нужды постараться загладить свою мнимую вину. Ли научился у Ига признавать свою неправоту, даже когда был прав, просить прощения, в котором не нуждался, и притворяться, что совершенно не хочет того, что плыло ему в руки.
Когда ему было шестнадцать, какое-то короткое время она принадлежала ему по праву. В течение нескольких дней он носил крестик Меррин на шее, и иногда, прижимая его к губам, представлял себе, что целует ее, когда этот крестик на ней — крестик и больше ничего. Но тогда он упустил и крестик, и ее самое, потому что, сколько бы ему ни хотелось увидеть ее нагую и бледную в полутьме, еще больше ему хотелось разнести что-нибудь солидное, услышать оглушительный взрыв, увидеть, как какая-нибудь машина превращается в бушующий вулкан. Ну, скажем, материнский «кадиллак» вместе с самой матерью. Сама уже эта мысль заставляла его сердце биться сильнее, возбуждала больше всех фантазий, касавшихся Меррин. Поэтому он отдал ее, вернул. Заключил с Игом дурацкую сделку — сделку с дьяволом, если разобраться. И сделка эта стоила ему не только девушки, она стоила ему глаза. Ли видел в этом некий скрытый смысл. Он совершил однажды чудо, достал до неба и поймал луну, не дав ей упасть, и с того самого дня Бог указывал ему на другие вещи, нуждавшиеся в умелых руках: котов и кресты, политические кампании и старух в маразме. То, что он чинил, навеки принадлежало ему, он мог сделать с этой вещью все, что ему хотелось, и лишь однажды он отдал то, что Бог вложил ему в руки, — и тут же наполовину ослеп; явное напоминание, чтобы никогда больше так не делал. А теперь крестик снова попал ему в руки — новое доказательство, в котором он, в общем-то, не нуждался, что невидимая рука ведет его к некой цели, что в его знакомстве с Меррин есть некий тайный смысл. Он ощущал на себе обязанность привести в порядок этот крестик, а затем, неким образом, и саму Меррин, может быть, просто освободить ее от Ига.
Может, Ли так и продержался бы все лето вдали от Меррин, но затем Иг облегчил ему встречу с ней, прислав из Нью-Йорка мейл:
Меррин хочет свой комод, но не имеет машины, а ее папаша занят на работе. Она сказала, что все-таки ты не обязан быть у нее на подхвате, но мы-то с тобой знаем, что обязан, так что завези ей комод в следующий раз, как твой конгрессмен пошлет тебя в Бостон. Кроме того, у Меррин есть для тебя подходящая блондинка. Только представь себе, каких детей наплодит тебе эта женщина, маленьких викингов с глазами как Северный Ледовитый океан. Так что приезжай к Меррин при первой же возможности. Ты не можешь противиться ее призыву. Пусть она выставит тебе хороший ужин. Теперь, когда я уезжаю, ты должен быть готов с радостью выполнять для нее любую черную работу.
Ну как ты там, еще тоскуешь? — Иг.
Ли долго не мог понять конец этого сообщения — Ну как ты там, еще тоскуешь? — все утро ломал над ним голову, а затем вспомнил, что мать его умерла, уже две недели как умерла. Но еще больше его заинтересовала строчка насчет того, чтобы с радостью выполнять для Меррин любую черную работу, весьма примечательная просьба. Следующей ночью Ли обуяли жаркие эротические сны; ему снилось, что Меррин лежит голая в его постели, а он сидит на ее руках и вставляет ей в рот воронку, красную пластиковую воронку, а затем заливает в воронку бензин, и Меррин начинает вздрагивать под ним, словно при оргазме. Он зажигает спичку, держа коробок во рту, и бросает его в воронку. Раздается глухой хлопок, из воронки хлещет красный огонь, ее удивленные глаза воспламеняются. Проснувшись, Ли обнаружил, что лежит на мокрых простынях, таких поллюций у него никогда еще не было.
Через два дня была пятница, и Ли заехал к родителям Меррин за комодом. Чтобы освободить для комода место, ему пришлось переставить тяжелый ржавый ящик с инструментами из багажника на заднее сиденье, и даже так пришлось взять у отца Меррин багажные ремни, чтобы привязать комод, потому что багажник не закрывался. На полпути в Бостон Ли остановился и послал сообщение:
Сегодня буду в Бостоне, везу в багажнике этого тяжелого сучьего кота, так что будь дома, чтобы принять. Если моя ледяная королева где-нибудь поблизости, может быть, я смогу с ней встретиться.
Меррин не скоро, но ответила:
ты Ли молоток что ко мне заедешь но нужно было сказать мне заранее хрен тебе а не королева сегодня она работает так что обойдешься и мной.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Меррин открыла дверь в тренировочных штанах и мешковатой куртке с капюшоном; ее соседкой оказалась мужеподобная азиатка, имевшая привычку часто и неприятно хихикать. Та разгуливала по гостиной, непрерывно болтая по мобильнику, сильно в нос и настолько жизнерадостно, что могла достать кого угодно.
— И вообще, что у тебя в этой штуке? — спросил Ли, прислонившись к комоду и вытирая с лица обильно выступивший пот. Он приволок комод наверх, привязав его к тележке, буквально навязанной ему отцом Меррин, и дважды чуть его не грохнул, ведь тащить надо было семнадцать ступенек. — Кольчужные рыцарские подштанники?
Азиатка взглянула на Меррин и сказала:
— Скорее уж чугунный пояс верности.
И ушла, заливаясь своим гогочущим смехом.
— Я думал, она уже съехала, — сказал Ли, когда соседка удалилась в другую комнату.
— Она уедет тогда же, когда и Иг, — объяснила Меррин. — В Сан-Диего. После этого я какое-то время побуду здесь одна.
И чуть ухмыльнулась, глядя ему прямо в глаза. Еще один сигнал.
Они кое-как втащили комод в квартиру, а затем Меррин сказала, хрен, мол, с ним, пока и здесь постоит, и пошла на кухню разогревать какую-то индийскую еду. Бумажные тарелки она расставила на круглом замызганном столике, стоявшем под окном с видом на улицу. Теплым летним вечером дети гоняли на скейтбордах, то исчезая во тьме, то возникая в пятнах оранжевого света от уличных фонарей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
