кино.
Потому что, смотрите-ка, несчастный кассир подружился со стажером, а стажер, разумеется, приходится сыном директору банка, и никто понятия не имеет, что он тоже видел ястребиные когти и упавший портфель. И теперь, во время завтрака, стажер отводит своего друга-кассира в сторону и говорит без обиняков: «Тебе нужны деньги». И как бы тот ни отнекивался, ни отказывался – календарь перелистывается к концу месяца… Кассир идет домой, и карманы у него полны денег.
– А вот это уже интересно, – говорит Яхман. – Фильм не такой уж и скверный!
Но теперь неинтересно Пиннебергам: люди, которые так легко могут раздобыть столько денег, для них чужие.
Он приходит домой, и карманы у него полны денег. Но теперь, когда он их вынимает, раскладывает на столе и ждет, что жена обрадуется, посмотрите – жене эти деньги совершенно безразличны, они ее не волнуют. Волнует ее только муж. Она тянет его к дивану, не давая даже поздороваться с ребенком, она кидается ему на шею: «Как тебе удалось? Ты сделал это ради меня? Рассказывай, рассказывай! О, никогда бы не подумала, что ты на это способен! Прости, прости!»
И он не решается признаться, как все было на самом деле, ах, он просто не может, ведь теперь она так его любит! Он кивает, и молчит, и многозначительно улыбается… она вне себя от восторга, она им гордится…
Какое живое лицо у этого мелкого актеришки – да нет, это большой артист! Пиннеберг видел это лицо утром на подушке, в супружеской постели, когда будильник показывал без пяти минут половину – усталое, мятое, небритое. И когда рука героя ложилась на женскую грудь, – жадное, откровенное, – и когда он сдержанно кивал, и когда заглядывал в нагрудный карман, и вот теперь, перед женщиной, которую он любит, которая впервые в жизни им восхищается… Как оно расцветает, это лицо, как сходит с него все ничтожное, как в нем проступает радость, ширится, распускается, словно невиданный солнечный цветок… О бедное, маленькое, униженное лицо, это твой шанс, ты никогда не отважишься признаться, никогда…
«Какой ты храбрый! Как я тебя люблю!»
Нет, он никогда не сумеет сказать ей правду.
«А тебя не поймают? Не смогут тебе ничего предъявить?»
И он улыбается – ах, как этот несчастный, ничтожный обманщик может так добродушно улыбаться? Он улыбается жене ласково, как малому ребенку, который пугается темноты: «Нет, не бойся. Мне ничего не грозит». – «Какой ты умный! Умнее всех на свете!»
Да, теперь он король, ее король. Проголодался? Не устал, а то ведь целый день на ногах? Как она бегает, как угождает, он ее герой, он сделал это ради нее. Ему не придется больше самому греть себе воду, первым вставать… Он – король.
Деньги, всеми забытые, лежат на столе.
– Смотри, как он лежит и улыбается, – шепчет Пиннеберг Овечке, затаив дыхание.
– Бедняга, – отзывается Овечка. – Добром это не кончится. Неужели он так счастлив, что ничего не боится?
– Да ты посмотри, он ведь улыбается, – откликается Пиннеберг.
– Талантливый актер этот Франц Шлютер! – вставляет Яхман.
Да уж, добром это точно не кончится. Деньги хоть и забыты, но лишь на время. Конечно, срок наступает не на первой большой покупке и не на второй. Как пьянит женщину возможность купить все, что хочется, все, что угодно! И как трепещет муж, который знает, откуда взялись деньги!
И вот они в третий раз идут по магазинам, и средств остается не так уж много, а тут она видит кольцо… Как так – нет денег? Перед ними сверкает целая россыпь колец, продавец все время отвлекается, обслуживает двух покупателей сразу… О, ее лицо, когда она пихает мужа: «Хватай вон то!»
Ах, она уверена, что он все для нее сделает, но он всего-навсего мелкая сошка, бедный, но честный кассир. Он не может решиться. Не может украсть.
И она понимает и говорит продавцу: «Мы придем в другой раз». И мужчина, съежившись, посерев, бредет домой, а перед глазами у него проносится вся жизнь – длинная, бесконечная жизнь, жизнь рядом с этой женщиной, которую он любит и которая такого от него требует…
И она молчит, она обижается, она дуется – неужели он не король?
И вдруг настроение у нее резко меняется, и вот они уже прогуливают последние деньги в кабаре, на столе вино, она пылает и горит: «Завтра, завтра ты это сделаешь…»
Несчастное, жалкое, посеревшее лицо. И сияющая женщина. Девушки то и дело на нее посматривают, мужчины ей подмигивают… Но она никого не видит, никого, никого, она видит только маленького человека рядом с собой, и он тает рядом с ней, тает от вина, тает от музыки…
И вроде бы уже решился сказать ей правду, но снова этот кивок – сдержанный, серьезный. Этот кивок означает: «Все будет сделано!»
Что же дальше? Стажер не может все время снабжать его деньгами, давать их без возврата, он говорит нет. И маленький кассир признается, почему ему позарез нужны деньги, что думает о нем жена, а стажер смеется, дает денег и говорит: «Хотел бы я познакомиться с твоей женой!»
Угроза нарастает, серо-черная туча нависает над жизнью героя, серо-черная туча на его несчастном лице – он уже давно понял, что это не любовь.
И стажер знакомится с его женой, и происходит то, что должно было произойти: он влюбляется в нее, а она никого не видит, кроме собственного мужа – этого отважного, отчаянного, прекрасного человека, который готов ради нее на все. В дело вступает ревность, и стажер рассказывает ей правду.
И вот маленький человек возвращается из туалета, а те двое сидят за столиком в ночном баре, и она смеется ему в лицо, смеется нагло и презрительно.
И по этому смеху он понимает все: и что друг его предал, и что жена ему неверна, и его лицо меняется, глаза расширяются, в них стоят слезы, губы дрожат.
Он стоит и смотрит на нее.
Смотрит и не может отвести взгляд.
Да, наверное, в этот миг он способен на что угодно, ведь его жизнь разбита. Но затем он разворачивается и на трясущихся ногах, сгорбившись, плетется к двери.
– О, Овечка, – говорит Пиннеберг, крепко обнимая Овечку. Свет в зале уже зажегся, и он стыдится слез, которые неудержимо бегут по его щекам. – О, Овечка, – шепчет он, – как это страшно! И ведь мы совсем одни!
Но Овечка, медленно кивнув, говорит тихо:
– Зато мы вместе – ты и я!
И торопливо добавляет в утешение:
– К тому же у него остался сын. Жене-то ребенок точно не нужен!
Кино и жизнь.
Оскорбленный сопляк и печальная девушка.
Яхман исчезает вместе с бледнолицей норвежкой
Они ужинают втроем у себя в клетушке, и настроение за столом невеселое. Яхман в задумчивости наблюдает за двумя взрослыми детьми, которых не радуют даже купленные им вчера деликатесы, а ведь они к ним явно не привыкли.
Но – небывалый случай – он молчит. Лишь когда Овечка убирает посуду и приносит Малыша, Хольгер Яхман не выдерживает:
– Ох, дети, дети, одно расстройство на вас смотреть! Нельзя же быть такими наивными и верить во всякие небылицы!
Пиннеберг отвечает:
– Мы прекрасно понимаем, что все это неправда, герр Яхман! Не бывает таких стажеров, да и людей таких, вроде этого кассира в котелке, тоже, вероятно, нет и быть не может. Меня просто впечатлила игра актера – как, вы сказали, его фамилия? Шлютер, верно?
Яхман, кивнув, гнет свое:
– И все-таки…
Но Овечка торопливо перебивает:
– Я понимаю, что Йоханнес имеет в виду. И вам нечего на это возразить. Даже если все это ерунда и просто кино, правда в том, что жизнь действительно полна невзгод и это чудо, если тебя не ощиплют догола. В любой момент может произойти беда, от которой никак не защититься, и еще одно чудо, если день прошел благополучно.
Яхман снова кивает и улыбается.
– Ну конечно, если сидеть, как вы двое, то есть трое, в этой комнатушке, ничего не видеть, ничего не слышать, ни с кем не знаться – тогда, понятное дело, потрясти может любая малость,
