Добравшись до Катарины, которая и вправду была одна, Карло сразу потребовал пить, и его со всеми положенными почестями проводили в апартаменты Джироламо, а Фьору и Хатун провели прямо в комнаты молодой княгини.
Комната была и впрямь роскошна: стены обиты плотным голубым шелком вперемешку с серебристой парчой; мебель поражала глаз тонкостью отделки и изяществом, а посередине царила огромная кровать, обтянутая той же серебристой парчой. Катарина, которая лежала на этой кровати, утопая в море драгоценных кружев, приняла гостей со всеми церемониями, какие полагались в подобных случаях, но через несколько минут отпустила всех слуг, кроме доверенной камеристки Розарии.
А еще через час Хатун, которая немного выросла благодаря высоким венецианским каблукам, в платье Фьоры, закутанная в ту же густую вуаль, покинула дворец в сопровождении Карло, который за это время опустошил, подтвердив тем самым хорошо известное всем свое пристрастие, несколько бутылок с вином.
Фьора в этот момент, спрятавшись в альков кровати, торопливо натягивала на себя мужской костюм из коричневой замши с изображением на гербе змеи Сфорца и розы Риарио, который был приготовлен для нее вместе с высокими сапогами из тонкой кожи, широкой накидкой и шляпой, позволяющей скрыть ее волосы.
Когда она была готова, Катарина передала ей мешочек с золотом, которое Фьора разложила по карманам, и короткое письмо, подписанное буквой К.
— Это для Лоренцо, — уточнила она. — Я не хочу, чтобы Медичи считали меня пособницей Пацци и моего мужа… Когда вы минуете Сьенну, то снимите плащ и закопайте его или бросьте в кусты. Опасайтесь встретить тех, кто уехал сегодня утром.
В кошельке вы найдете маршрут, который избавит вас от этой неприятности. А теперь обнимите меня, и да хранит вас бог! Я пришлю к вам Хатун, которая должна вернуться сегодня вечером, как только это будет возможно.
С волнением и благодарностью Фьора прижалась губами к щеке этой красивой молодой женщины, которая, несмотря на неудачный брак, осталась во всем верна себе и тому имени, которое она собиралась носить и впредь. Она сделала все это безо всякой задней мысли и совершенно спокойно: несмотря на свой юный возраст, Катарина Сфорца была способна выходить из самых опасных положений, потому что у нее был живой и острый ум, чего так не хватало ее супругу, и особенно отвага, которой он был начисто лишен. В последний момент перед расставанием она все же предупредила Фьору о возможной опасности, в то время как Розария прикрепляла к поясу кинжал:
— Если выпадет несчастливая судьба, потому что с завтрашнего дня вас станут преследовать и могут захватить, то вы должны убить себя безо всякого сомнения, так как вас все равно будет ожидать смерть, только долгая и мучительная.
— Не сомневайтесь, я так и сделаю, — пообещала Фьора. — Живой они меня не возьмут!
Окольными путями Розария проводила Фьору до конюшен, где молодая женщина сама выбрала и оседлала себе лошадь, после чего через потайную калитку ее выпустили с территории дворца. С огромной радостью Фьора вонзила шпоры в бока лошади и поспешила выехать на Корсо.
Как только она миновала ворота, где стража приветствовала ее, увидев знакомый герб, то сразу пустила лошадь в галоп, соскучившись за долгие месяцы по солнцу и свежему ветру. Наконец-то она была свободна, совершенно свободна! Перед ней открывалась равнина, через которую, то прерываясь, то появляясь вновь, шла старинная дорога виа Фламина, которая в древности соединяла Рим с Этрурией и от которой до наших дней сохранились плиты, лежащие, правда, уже не так ровно, что представляло большую опасность для лошадей. Поэтому Фьора выбрала себе в качестве дороги низкорослый кустарник, заросли которого как раз и шли вдоль всей старинной дороги. Очень скоро лошадь и всадница проскочили по мосту через Тибр, но здесь Фьора немного умерила аллюр и даже остановилась, чтобы оглядеться. Она решила напоследок взглянуть на Рим, этот древний город римских цезарей, освященный кровью тысяч мучеников за веру, который присутствие в нем верховного понтифика должно было сделать самым чистым и благородным. Но на самом деле это была огромная клоака, и молодая женщина подумала, что она не устанет благодарить бога за то, что смогла бежать из этого города. В то же время она посылала последний привет и теплые слова тем, кого она, вероятно, больше никогда не увидит: Стефано Инфессуре, про которого ей стало известно, что ему вернули свободу, Анне-еврейке, которая трогательно ухаживала за нею, Катарине, которая стала для нее настоящей подругой, и, наконец, Антонии Колонна, этой маленькой сестре Серафине, которую она оставила в монастыре Святого Сикста в долгом и томительном ожидании, которое, может быть, продлится всю ее жизнь. Она благодарила их, потому что они могли дышать — и при этом не умереть — отравленным и порочным воздухом этого города, который, кто знает, можно было еще спасти, но только какой ценой?
Дождь напомнил Фьоре, что надо продолжать путь. Судя по подробным объяснениям, которые она получила, с одной стороны, от Катарины, а с другой — от Карло, у нее почти не было шансов встретиться с Франческо и Иеронимой. Прежде всего потому, что они опережали ее почти на двенадцать часов, во-вторых, потому, что они торопились и меняли по пути лошадей.
Наконец, потому, что после Сьенны они не собирались ехать прямо во Флоренцию, а предварительно им надо было попасть в Поджибонси, чтобы встретить кортеж нового легата, который выезжал из Пизы. Таким образом, они собирались безо всякого труда и не вызывая подозрений попасть во Флоренцию, въехав в город вместе с пышным кортежем молодого кардинала Риарио.
Все принятые им меры предосторожности могли сыграть на руку Фьоре, которая, пользуясь гербом Катарины, могла сойти за опоздавшего или заблудившегося слугу и таким образом тоже получить свежих лошадей. Но времени у нее почти не было: Рафаэль Риарио должен был прибыть в город не позже светлого четверга, а теперь был уже вечер вторника. Ей придется проехать около семидесяти лье за два дня, а для этого требовались резвые лошади и сильный, выносливый всадник. Для молодой женщины, которая полгода находилась практически в заключении и перенесла ранение, — это была очень трудная задача.
К Витербе, папской вилле, куда Фьора приехала в среду утром, она уже совершила путь в двадцать лье, и все ее тело мечтало об отдыхе. Лошадь, которую она сменила в трактире дель Анджело, тоже подустала, но Фьора не могла позволить себе отдых в этом же трактире. Это была одна из запланированных для Пацци остановок, и Фьора предпочла там не задерживаться. Верная своей роли отставшего в пути слуги, она ограничилась лишь тем, что купила себе кусок сыра, немного хлеба, небольшой кувшинчик вина и несколько свечей, после чего продолжила путь.
