землю, и тут слышу низкий стон боли Милы сквозь рыдания. Я резко оборачиваюсь к ней, мой кулак все еще обмотан окровавленной рубашкой Егора, и кровь стынет в жилах, когда я вижу, под каким углом вывернута ее лодыжка.
Она сломана. Я вижу это отсюда. Может, я и не разбираюсь в балетном искусстве, но одно я знаю точно: если я не доставлю ее в больницу быстро, она может больше никогда не танцевать.
Я врезаю кулаком в нос Егора, достаточно сильно, чтобы вырубить его, и наношу сильный удар ногой в живот. Я хочу убить его, я планировал убить его за то, что он посмел подойти к ней, но у меня нет времени. Я не взял с собой пистолет, а Мила важнее мести. С Егором можно будет покончить позже, но это не может ждать.
Я почти бегу к ней, быстрыми шагами преодолеваю расстояние и приседаю рядом. Ее лицо залито слезами, опухло и покрыто пятнами, как будто она уже плакала сегодня, но она все равно кажется мне невероятно красивой.
— Мила, — тихо прошептал я ее имя, протягивая руку, чтобы коснуться ее щеки. — Мне нужно тебя поднять. — Здесь, ближе, я вижу, что перелом серьезный. Ее лодыжка уже распухла вдвое больше своего обычного размера, багровеет, и я морщусь, когда тянусь к ней. — Это может быть немного больно, — мягко говорю я, пытаясь успокоить ее. — Но если мы доведем тебя до моей машины, то сможем быстро доставить тебя в больницу.
Она кивает, прикусив губу, когда я начинаю осторожно поднимать ее. Ее небольшой крик при смещении лодыжки словно режет мне грудь, и я обхватываю ее рукой, просовывая вторую руку под ее колени, чтобы поднять ее на руки. Ее лодыжка снова смещается, и она стонет от боли, но прижимается к моей груди так, что мне становится больно от незнакомого желания.
Я хочу прижать ее к себе и никогда не отпускать. Я хочу, чтобы она всегда была в безопасности. И я хочу убить любого, кто встанет на этом пути. Все эти чувства разом сталкиваются в моей груди, заставляя дыхание сбиваться.
Даже в тусклом свете парковки я вижу страх в ее глазах.
— Моя лодыжка, — тихо шепчет Мила, ее голос срывается, и я прижимаю ее к себе еще крепче.
— Мы отвезем тебя в больницу, — обещаю я ей, стараясь не слишком ее толкать, пока быстро иду к черному внедорожнику, ожидающему на парковке. — Они все исправят, и с тобой все будет в порядке. Я обещаю.
Я не могу быть уверен, что обещание будет выполнено, но это все, что я могу сказать в данный момент. Мысль о том, что она больше никогда не будет танцевать, вызывает во мне волну почти безумной ярости, если ее карьера будет разрушена из-за Егора, я буду рад, что оставил его в живых, чтобы потом обеспечить ему более медленную смерть. Его, и всех, кто связан с тем, что он сделал.
Я осторожно усадил ее на заднее сиденье внедорожника, забравшись следом и прижав ее к себе.
— Отправляйся в ближайшую больницу, — резко говорю я водителю, гладя рукой волосы Милы. Она все еще тихо плачет, всхлипывая и скуля от боли, и я стискиваю зубы. Егор заслуживает большей боли, чем я причинила ему сегодня, и я намерен сделать так, чтобы он ее почувствовал.
Как только мы приезжаем в больницу и ее усаживают в инвалидное кресло, медсестра пытается сказать мне, что я должен остаться в приемной. Я бросаю на нее пристальный взгляд и кладу руку на плечо Милы, защищая ее.
— Я пойду с ней.
Медсестра сужает глаза.
— Вы член семьи? Ее муж? Правила гласят…
— Мне плевать на правила. Спросите того, кто здесь главный, что значит имя Лоренцо Кампано. Я пойду с ней.
Медсестра слегка бледнеет и кивает.
— Хорошо, — жестко говорит она и ведет меня в палату, где Милу укладывают на кровать, вытянув перед ней ногу. — Мне просто нужно узнать ее показатели.
Я опускаюсь на стул рядом с кроватью и сжимаю челюсти, пока медсестра измеряет Миле температуру и давление. Через минуту она уходит, и я начинаю говорить, но тут меня прерывает кто-то, пришедший получить медицинскую страховку Милы. Ее лицо сразу же падает.
— У меня страховка от балета Лос-Анджелеса. — Она тяжело сглатывает. — У меня нет с собой карточки. Но я не могу позволить себе…
— Я все оплачу, — перебиваю я ее. — Доплату, любые счета. Все будет улажено. Убедитесь, что она получит лучший уход, — резко говорю я медсестре, стоящей со своим ноутбуком. — Она балерина. Ведущая балерина. Я хочу, чтобы у нее было только самое лучшее.
Медсестра кивает, бросая на меня подозрительный взгляд, но ничего не говорит. Я протягиваю руку Милы, и ее пальцы тут же обвиваются вокруг моей, цепляясь за нее, словно за жизнь.
— Я, наверное, никогда больше не буду танцевать, — шепчет она, в шоке глядя на свою распухшую лодыжку. — Все из-за того, что он…
— Шшш. — Я качаю головой и провожу большим пальцем по тыльной стороне ее руки. — Не думай так. Ты можешь рассказать мне о том, что случилось, позже. А пока просто сосредоточься на разговоре с доктором, когда он придет. Все будет хорошо.
— Ты не можешь знать этого наверняка. — Свежие слезы наворачиваются на глаза и текут по щекам. — Я не могу туда вернуться. То, что он сделал… Но если я не…
— Мила. — Я сжимаю ее руку, и она смотрит на меня, ее глаза стеклянны и слегка расфокусированы. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Ты не должна туда возвращаться. Ты не должна больше продавать для меня, если не хочешь. О тебе позаботятся, я обещаю. О том, что это значит, мы поговорим позже, но сейчас я не хочу, чтобы ты беспокоилась об этом. Я буду защищать тебя. Тебя и Ники, — мягко добавляю я и вижу, как смягчается ее лицо, как дрожит ее подбородок, как льются слезы.
— Черт, — вздыхает она. — У меня нет телефона. Дарси…
— Тебя все равно не было бы дома несколько часов. Если это займет слишком много времени, я позвоню ей.
Мила бросает на меня суровый взгляд.
— Откуда ты знаешь номер Дарси?
— Я стараюсь знать все о людях, окружающих тех, кто работает на меня. И о тех, кто мне дорог. — У меня защемило в груди от мысли, не испугает ли ее это. Не скажет ли она мне уйти, рассердившись, что я знаю о ней слишком много. Но вместо этого она откидывает
