Наконец приткнулись к широкому торосистому полю площадью в один квадратный километр. Лед был довольно толстый — по-видимому, образовался года полтора назад.
— Выгодная конфигурация, — пояснил Сабиров. — Видите, вон на южной стороне поля выбоина. Сюда и введем корабль. Это будет наша гавань.
— Главное не выбоина, — сказал Андрей. — Поле представляет из себя треугольник. Острым углом оно будет таранить, расталкивать льды, надежно прикрывая корабль.
— В общем, насадили дополнительный ледяной форштевень!
Выяснилось, однако, что выбранное нами ледяное поле — с секретом.
Когда задули ветры северо-восточных румбов, корабль стал оседать на корму. Это было странно. Федосеич с Сабировым спустились на лед и обошли корабль. Особенно долго находились они у форштевня, присаживались подле него на корточки, заглядывали вниз, качали Головами.
Вернулись они с ошеломляющим известием. Оказалось, что под льдиной был подсов — вторая, косо стоящая льдина, не замеченная раньше. Теперь корабль сидел на ней и раскачивался при подвижках.
Андрей приказал уменьшить диферент25 перебросив грузы с кормы на нос. Корабль выровнялся.
Но вечером произошла новая подвижка, и проклятая льдина-подсов опять перекосилась.
Мы только что расположились со Степаном Ивановичем в его каюте “почайпить” — наш парторг, коренной москвич, был весьма предан этому занятию и, по доброте своей, старался приохотить и меня.
— Сабиров пьет чай, черный, как деготь, — с пренебрежением говорил он. — Разве это чай? Он должен быть светло-коричневым, с золотыми искрами! Вот такой, Алексей Петрович!
Он поднял на свет стакан с чаем “правильной” расцветки, как вдруг стакан упал и разбился, а гость с хозяином повалились рядышком на диван.
Мы услышали противный длительный скрежет — проклятая льдина царапала дно!
На этот раз корабль перевалило на левый борт.
— Да уж, уютненькую льдинку выбрали! — пробурчал Степан Иванович, подбирая осколки стакана с пола.
Я поспешил на палубу. Ее перекосило набок — идти приходилось, держась за переборку.
Сабиров, уже стоявший в штурманской рубке у кренометра, поднял озабоченное лицо.
— Крен — двадцать градусов, — сказал он.
Следом за мной вошли Федосеич и Степан Иванович, спустя некоторое время — Андрей.
Лицо его было еще более серьезно, чем лицо Сабирова.
— Я из машинного отделения, — сказал он ровным голосом, каким всегда говорил в минуты опасности. — Запасный холодильник дал течь…
Сабиров опрометью кинулся из рубки, я — за ним.
Машинное отделение было ярко освещено. В трагической тишине аварии слышно было только тяжелое дыхание механиков, суетившихся подле крышки холодильника, и тонкое, певучее журчанье. Из-за крена отливное отверстие холодильника очутилось под водой, прокладку у крышки пробило, и вода Восточно-Сибирского моря тоненькой струйкой начала поступать в машинное отделение.
Быстро, будто захлебываясь, спеша, догоняя друг друга, зазвучали удары била о рынду. Тревога! Тревога! Общий аврал!
Над головой по трапам и палубе, как частый дождь, застучали шаги.
Я поспешил наверх — проверить, хорошо ли закреплены аварийные запасы.
Крен с каждой минутой увеличивался. Вдобавок палуба обледенела, и ходить по ней было очень трудно.
Льды вокруг были спокойны, но под этим спокойствием таилась угроза. Они медленно кружились, как в хороводе. Видимо, проклятая льдина, на которую сел дном корабль, также двигалась, ерзала вместе с другими льдинами.
Я вернулся вниз.
За те несколько минут, что я пробыл вне машинного отделения, увеличился напор воды. Струи воды, пробиваясь в разрывы в прокладке, били с размаху в противоположную переборку. Они были тонкие, но тугие.
— Тонн тридцать в час, — прикинул я, глядя на хлеставшую воду.
Неприятно было думать с том, что все Восточно-Сибирское море ломится в наш корабль.
Вот где сказался опыт прошлогоднего плавания! Наш коллектив был на редкость сколочен, слажен, “сбит” прошлогодними частыми сжатиями. Работали споро, без суеты, по какому-то наитию, почти без слов понимая Андрея и Федосеича, командовавших авралом. Если существует передача мыслей на расстоянии, то она проявляется именно во время аварии.
Часть команды подтаскивала к холодильнику доски и цемент. Другие бегом приволокли брандспойт, мгновенно собрали его и протянули шланг за борт. Тотчас же произошла перемена в зловещей какофонии: журчанье струй заглушили мощные всхлебы заработавшего брандспойта.
Откачивали воду с яростью. Всех охватило какое-то вдохновение, азарт борьбы со стихией. Никогда моряк не чувствует себя до такой степени связанным со своим кораблем, как в минуты опасности. Каждый понимал, что судьба корабля — это наша судьба!
А стрелка кренометра продолжала неудержимо двигаться. Она подходила уже к тридцати.
— Что ж, Андрей, — сказал я негромко, — опреснители помогли бы…
Андрей искоса взглянул на меня:
— Ты думаешь, пора?
— Надо выровнять корабль…
— А с чем придем к зигзагу?
— Мы пустим в ход десяток опреснителей, — продолжал я, — и корабль выровняется! Проклятую льдину-подсов — к черту, на размыв ее!..
— Десяток, — повторил Андрей задумчиво. — Целый десяток!..
— Хватит остальных.
— Хватит ли?
Откуда я мог знать, хватит или не хватит?
— Нет, нельзя, — решительно сказал Андрей. — Что ты? Прийти к зигзагу порожняком, с пустыми руками!..
— Но так мы вообще можем не прийти к зигзагу.
— А что пользы прийти без опреснителей? Повторить прошлый год?..
Я молчал.
— Хорошо. Посоветуемся с Кешкиным, — сказал после паузы Андрей. — Я считаю: надо держаться до последнего!
— На одном энтузиазме?
— Да. Ты правильно сказал — на энтузиазме!
Он подозвал к себе Федосеича, Сабирова и старшего механика Кешкина. Они явились, промокшие насквозь, измученные возней с брандспойтом и мешками.
С обычной своей краткостью Андрей изложил суть вопроса. Настолько ли опасно положение, чтобы пускать в ход ценные опреснители, нашу последнюю, решающую ставку в борьбе со льдами?
Сабиров сверкнул черными глазами и быстро сказал: “Нет”. Федосеич в знак согласия с Сабировым кивнул головой. Механик Кешкин призадумался. Мы с напряжением ждали его ответа.
Между тем аврал продолжался. Вокруг крышки холодильника, куда ломилось Восточно-Сибирское море, суетились люди. Матросы непослушными, одеревеневшими от холода руками зажимали отверстия, городили и сколачивали доски.
