Читаем без скачивания Два брата - Бен Элтон

Отто колебался. Вспомнились золотистые веснушчатые плечи и светлые кудри, перечеркнутые солнечным лучом. Груди, подрагивающие в такт движению руки с зубной щеткой. Рыжеватые волосы под мышкой.

И прошлая ночь. Нежданная вспышка хмельной страсти.

Зильке чертовски мила.

Но он любит Дагмар и обещал, что будет любить всегда. Герр или мистер, англичанин или немец, Пауль или Отто — под любым именем, вчера, сегодня или когда угодно он сдержит обещание.

Ранний завтрак

Лондон, 1956 г.

— В Роттердаме мы расстались. Зильке поездом вернулась в Берлин, а я на пароме отправился в Англию. Больше мы не виделись. — Стоун разглядывал темные воды Темзы в лунном свете. — Ни с ней, ни с остальными. Континент скрылся за горизонтом, а вместе с ним и вся моя жизнь.

Билли прихлебнула чай. Четвертая кружка за ночь. Они сидели и разговаривали. Появилась утренняя смена таксистов. По реке поползли баржи, ежедневно куда-то увозившие тонны лондонского мусора. Край неба налился бледно-серым светом.

— По визе Пауля я приехал в Англию и под его именем занял место в университете, которое ему выхлопотала мама. На гуманитарном факультете.

— И как там тебе?

— Не особо.

— Потому чтё не шибкий умник?

— Мучился месяца три. Я старался, правда. Ни черта не вышло. Благотворители ждали умного Пауля. Мальчика, из которого выйдет толк, который чем-нибудь отплатит за свое везенье. Подсобит в устройстве нового мира и все такое. А получили меня. Я считал себя виноватым.

Билли обхватила его за талию.

— Так вёт почему у тебя юридические учебники собирают пиль. Ты питаешься стать твоим брятом. До сих пор питаешься.

Стоун не ответил. Лишь теснее прижался к ней. Погрузился в эту душевность. Товарищество.

— Как же теперь тебя називать? — спросила Билли. — Ты Поль? Или Отто?

С минуту, а то и больше Стоун молчал.

— Наверное, я бы хотел зваться Отто, — наконец выговорил он.

— Ну вёт! — Билли чмокнула его в щеку. — Неужель так слёжно?

— Вообще-то сложно.

— Тогда скажи, Отто… — начала Билли.

Стоун вздрогнул.

— Извини, — сказал он. — Впервые за семнадцать лет.

— Скажи, Отто, почему ты виноватый? — Билли положила голову ему на плечо. — Все придумаль Пауль.

— Да, конечно. Но все равно казалось, что я недостоин этой жизни. Судьба уготовила мне погибнуть солдатом, но Паули ее обхитрил. Обманул ее и умер сам. Мама, папа, Пауль. Все умерли. Лучшие Штенгели. И только приемыш выжил.

— Дюмаешь, они би с тобой согласились?

— Нет. Конечно, нет.

— Тогда уважяй их память, — сказала Билли. — Знаешь, что еще я дюмаю?

— Что?

— Неплёхо бы найти сортир.

Под руку они пошли к мосту, где был общественный туалет.

— Как рёмантично, да? — засмеялась Билли. — Чаем обпилясь.

Всерьез занимался рассвет, темное небо стремительно светлело. Однако спать не хотелось.

— Бессонный ночь мне нипочем, — сказала Билли. — В колледж я лючшая, даже когда сплю, и все это зняют.

— Ни капли не сомневаюсь, — ответил Стоун.

— Тогда давай слегка позавтрак.

Найти кафе было нетрудно. Работяги утренней смены, ранние пташки, шли вперемешку с припозднившимися ночными гуляками. За пластиковыми столиками мужчины в комбинезонах и спецовках соседствовали с денди в смокингах и девицами в жемчугах. И те и другие уминали яичницу.

В забегаловке у моста Ватерлоо нашелся свободный уголок; Стоун и Билли взяли яйца, фасоль, тосты и еще чаю.

— Такая ночь по мне. — Билли радостно оглядела пиршество. — Не считая дряки.

— Если что, я снова врежу, — пожал плечами Стоун. — Такое у меня правило.

— Да, ты говориль. Ну лядно, ты в Англий, учишься. Что потом?

— Да в общем-то, и все.

— Нет, рассказивай.

— Ну, значит, какое-то время проваландался в универе. Мне делали кучу поблажек — мол, иностранец, надо обвыкнуться и все такое. Потом уже стали недоумевать, но тут началась война, и меня как враждебного чужака интернировали.

— Да? — удивилась Билли. — Еврея?

— Поди разберись, кто есть кто. Интернировали всех. Я не роптал. Англичан можно понять. В конце концов, я же не еврей. Я немец, прикативший под чужим именем. И я ни капли не сочувствовал всяким нытикам — ах, нас интернировали! Англичан-то и самих приперли к стенке.

— Но зато удалёсь слинять из университет?

— Нечаянная удача, — усмехнулся Стоун. — Но скоро нас выпустили, и я прямиком пошел в армию. Вот так получил британское гражданство. После Дюнкерка англичане были рады любой подмоге.

Билли вытряхнула бурый кетчуп на яйцо.

— Наверьное, тебе било одинок.

— Не то слово. Шибко одиноко. Но я не хотел заводить друзей… я вроде как…

— Упивалься этим?

Стоун рассмеялся, намазывая тост джемом «Голден Шред».

— Наверное, можно и так сказать.

— Да, у тебя бил веський повод, малиш. Не срявнить с другие. Из дома вести не получаль?

— Нет. Наверное, в начале войны можно было бы связаться через Швейцарию, но Пауль решил, что мы столько наврали — безопаснее держаться врозь. К тому же гестапо просматривало всю зарубежную корреспонденцию.

— А брят с тех пор стал ты? Отто Штенгель, випускник «Наполя»?

— Точно. Зильке привезла ему мои документы. Пауль отыскал умельца, заменившего фото. Ты не представляешь, сколько тогда ходило фальшивок. Многие хотели избавиться от клейма «Ю». В общем, все было просто. Все координаты и семейная история остались прежними. Я закончил «Напола», но еще не вступил в вермахт. Брат пошел вместо меня.

— А если б он встретиль твой знакомый?

— Пауль считал, это маловероятно. Я же три года жил в интернате. Многие мои однокашники были иногородние. Их призывали по месту жительства, почти все стали офицерами. В вермахте уже было свыше миллиона солдат, добавлялись миллионы новых. Брат решил, что его не засекут.

— Ню и ню! — Билли тихонько присвистнула. — Лихой парень, а?

— Да уж. Лихой.

— Его ждаля учеба в Англия, а он бабах — и в верьмахт! — поразилась Билли. — Все бросиль и пошель в немецкая армия. Еврей! Вы оба всем пожертвоваль. Господи, ваша Дагмар, наверьное, и впрямь била нечто!

— Да, Билл. Она была нечто.

— Либо вы — два полёумных влюбленных дюрака.

Какое-то время оба молча ели. Хлебной корочкой Билли ловко подтерла желток — хоть не мой тарелку.

— И теперь ты ее находить? — спросила Билли, проглотив последний кусок.

— Что?

— Дагмар. Брось, По… Отто. Я поняля, зачем ты в Берлин.

Взгляд Стоуна затуманился. Он чуть сморщился, словно от боли, и печально улыбнулся:

— Дагмар умерла, Билл. В войну погибла. В Берлине я с ней не увижусь.

Из нелюди в сверхчеловеки

Берлин, 1940 г.

— Штенгель! Шаг вперед!

Дюжина солдат в мышастой форме сидела на лавке. Капрал Штенгель встал и шагнул вперед.

— Родословную! — гавкнул штурмшарфюрер СС.

Пауль, ныне в форме армейского обер-ефрейтора, подал документ. Жизненно важный, подтверждавший арийскую чистоту трех поколений предков.

Фельдфебель изучил бумагу.

— Тебя зовут Отто Штенгель?

— Так точно, господин штурмшарфюрер!

— Был усыновлен?

— Так точно, господин штурмшарфюрер!

— Евреями?

— Так точно, господин штурмшарфюрер!

Ответ четкий и громкий. Никакой слабости. После года в немецкой армии понимаешь, что здесь уважают только силу.

— А что кровная родня?

— Родители умерли. Дед с бабкой от меня отказались. Моей семьей были евреи, господин штурмшарфюрер!

Пауль спиной чувствовал удивленные взгляды прочих соискателей. В Главном управлении безопасности на Принц-Альбрехт-штрассе побывало много выходцев из еврейских семей, но еще никто из них не заявлял о желании вступить в войска СС.

— Эсэсовец, воспитанный евреями. — Фельдфебель подозрительно сощурился. — По-моему, такого еще не случалось.

— Мне было менее часа от роду, господин штурмшарфюрер! — отчеканил Пауль. — Я не виноват. В моих бумагах сказано, что потом я закончил «Напола».

Фельдфебель усмехнулся — забавная ситуация.

— Евреи тебя эксплуатировали? Пахал на них, как Золушка?

— Никак нет. И кровь мою никто не пил. По правде говоря, ко мне хорошо относились.

— Защищаешь? Обеляешь расовых врагов? Тех, кто тебя украл?

— Никак нет.

— А почему, собственно? Они же твоя семья. Сам говоришь — добрые.

— Потому что они — вонючие жиды и кровные враги отечества, господин штурмшарфюрер! Младенцем я этого не знал, но теперь знаю, ибо так говорит наш фюрер.

Эсэсовец вновь глянул бумаги:

— Ты служил в Польше?

— Так точно, господин штурмшарфюрер!

— Поразвлекся?