Но империя, которую символизировал Петербург, плохо сочеталась со старыми представлениями о прошлом и будущем России, и потому город, узурпировавший роль Москвы пусть даже частично, не все воспринимали с одобрением. В некоторых случаях оппозиция духу царской администрации или тем или иным её конкретным мерам перерастала во враждебность к Петербургу – оплоту этой администрации, как будто место, где пребывала власть, каким-то образом могло тлетворно влиять на политику. Екатерина Великая определённо предпочитала новую столицу старой, видя в ней много современного, светского, гармоничного и «общежительного», но у её противников новый город вызывал такое недоверие и страх, что его хотели бы предать анафеме.
Уже в начале царствования Екатерины, когда с основания города не прошло и шестидесяти лет, у некоторых критиков сложилось убеждение в том, что Санкт-Петербург – это искусственное чудовищное порождение своевластия, гигантская утроба, без разбора поглощающая всё, что производит русская земля, и ничего не дающая взамен. А если эта колоссальная пиявка, высасывающая жизненную энергию России, и давала что-нибудь взамен того, что брала, то это было ядовито, безобразно или таило иную опасность. Подобная модель трактовки российской столицы пошла от таких современников – и противников – Екатерины, как князь М.М. Щербатов и А.Н. Радищев. Масла в огонь подлил А.С. Пушкин, чьё отношение к Петербургу было двойственным. В знаменитой поэме «Медный всадник» Пушкин сначала слагает лирическую песнь любви к городу – творению Петра, а затем отправляет бронзовую конную статую императора, символ Петербурга, в погоню по ночным улицам за перепуганным Евгением, как будто город способен принести человеку только ужас и горе. В других произведениях Пушкин изложил популярное представление о том, что само существование города оплачено ценой десятков (если не сотен) тысяч жизней работных людей, на чьих костях он был построен. Но прежде всего не находили ничего хорошего в имперской столице России славянофилы.
Славянофилы порицали Петра Великого за многое, и не в последнюю очередь – за основание Санкт-Петербурга. Для них он стал самым ярким воплощением всего чуждого русским традициям, но всё-таки навязанного России силой. Петербург служил символом целого периода русской истории, который следовало отбросить и забыть. Выразителями этих взглядов были и Иван Киреевский, и Иван Аксаков, и А.С. Хомяков[748]. По мнению Константина Аксакова, перемещение центра власти в Санкт-Петербург создало разрыв между царём и народом, потому что и место, и тамошнее население, и имя столицы – всё было чуждо России, а значит, неправильно и тлетворно[749]. И залечить этот разрыв можно было, лишь покинув Петербург. Ещё более откровенное пожелание Петербургу высказано в стихотворении Михаила Дмитриева «Подводный город». В нём старый рыбак рассказывает мальчику про некогда величавый город, который ушёл под воду, и лишь тонкий шпиль возвышается над волнами, показывая, где он был. Заворожённый и потрясённый парнишка спрашивает, как назывался утонувший город, и в ответ слышит:
Имя было? Да чужое,Позабытое давно,Оттого что не родное –И не памятно оно[750].
Эти и подобные им мнения, часто высказываемые о Петербурге, неизбежно проникали в популярные описания истории города и России[751].
Но такие взгляды на взаимосвязь между столицей и страной основывались не столько на изучении истории, сколько на априорных политико-философских представлениях или на личных предпочтениях. Петербургский миф в русской культуре – это отдельная тема[752], но тот его аспект, который рисует город паразитирующим на жизни и экономике России, требует переоценки. Можно сделать некоторые обобщения, показывающие, что столица оказала существенное положительное воздействие на будущее России.
Катализатор перемен
Взаимоотношения между Петербургом и русской глубинкой представляли собой симбиоз. Изменения в сельской местности, как показано выше, способствовали быстрому росту столицы. Но правда и то, что потребности города способствовали этой перемене внутри страны. Земледелие испытывало стимул к постоянному росту производства продуктов питания и другой продукции именно благодаря тому, что растущий рынок этих товаров имелся в Петербурге. Строились каналы, чтобы сделать доставку грузов в столицу надёжнее, легче и дешевле. Купцы из провинции увеличивали оборот денежных средств в сельской местности, получив их в уплату по контракту или за поставку товаров в столицу[753]. Потребность столицы в рабочей силе поощряла миграцию из внутренних районов страны. Таким образом, экономическая активность, жизненно необходимая для непрерывного роста города, способствовала развитию экономики России в целом.
Бухгалтерские записи XVIII в. слишком неполны и неточны, чтобы позволить нам вывести точное статистическое соотношение между растущим влиянием Петербурга и той метаморфозой, которую переживала сама российская экономика к концу столетия. Почти нет сомнений в том, что без стимула, порождаемого экономическими запросами и потенциальными возможностями новой столицы, эти перемены не были бы так глубоки. Не кто иной, как Адам Смит рассуждал о важности торговых связей между городом и сельской местностью и назвал их «великой коммерцией каждого цивилизованного общества»[754]. Смит разделял города на имеющие «продуктивную» и «непродуктивную» рабочую силу, разумея под первыми те, которые что-нибудь производили, а под вторыми те, что потребляли. Эти понятия сродни концепции «паразитических» и «производительных» городов, разработанной позднее Ю.Ф. Хозелицем и И.А. Ригли[755]. Петербург мог похвастаться чертами и тех и других, хотя выше мы доказывали, что этот город куда больше отдавал России, чем потихоньку высасывал из неё. Новое устройство городского управления, введенное Городовым уложением 1785 г., появилось отчасти потому, что центральные власти осознали, как неудовлетворительно управлялся город при прежних законах. Екатерина, вместо того чтобы разработать новую систему управления специально для Петербурга, в типичной манере XVIII столетия предпочла выступить с универсальной реструктуризацией городской административной системы, предназначенной для всех российских городов[756]. Комиссия, приставленная Екатериной в 1762 г. к разработке градостроительных проектов для Петербурга и Москвы, сначала посвящала почти все свои усилия первому из них, но через шесть лет её круг деятельности расширили на все города Российской империи. И для многих из этих городов моделью служил план Петербурга, особенно для расположения улиц[757]. Попытки обуздать неконтролируемый рост Санкт-Петербурга внесли большой вклад, по выражению одного советского историка, «в период формирования новой истории русского градостроительства, когда в России было разработано искусство планировки»[758].
В целом градостроительная планировка гораздо лучше удалась в Петербурге, чем в большинстве других городов России. Новый город был основан по воле императора и в значительной мере спланирован согласно решениям централизованной комиссии. Поэтому у проектировщиков сложилось впечатление, что и другие большие и малые города можно устроить на тот же манер, по тем же чертежам. По этой причине план Петербурга, особенно концепция трёх улиц, лучами расходящихся от Адмиралтейства, а также прямоугольная сетка василеостровских линий и проспектов вдохновили проекты многих российских городов[759]. Но во многих случаях эти планы осуществились не полностью, потому что города, для которых они предназначались, попросту до них не доросли. Они исполняли роль административных центров, но и только – в развитии коммерции дело дальше не пошло. И если славу Екатерины как градостроительницы можно связать с каким-нибудь конкретным городом, то это Петербург, для которого создавались её масштабные проекты, призванные привести столицу к гармонии и украсить её.
Екатерина и её градостроители, видимо, никогда в полной мере не осознавали, что Петербург по сути своей отличается от других русских городов. В своих рассуждениях и законах они исходили из мысли о том, что город есть город и что система, пригодная для управления одним из них, годится и для всех других. Это представление вытекало из великого постулата XVIII в., гласившего, что все формы социальной жизни управляются универсальными законами. Если же это обобщающее утверждение было верно, то не имелось надобности выделять особо законы для одного города. Однако Петербург, уникальный на общем российском фоне, качественно отличался от других городов России. Он был гораздо более космополитичным, чем любой из них. Самой своей величиной он далеко превзошел их все, кроме Москвы. Как отметил У. Блэкуэлл, роль столицы, где имеют резиденции монарх, двор, бюрократия, военное ведомство, придавала Петербургу дополнительный политический вес, значительно превосходивший его значение просто одного их крупнейших населенных пунктов[760]. Большую часть столетия Петербург являлся ведущим портом заморской торговли. У него возникали такие проблемы с продовольственным снабжением, санитарией, транспортом, каких не испытывал ни один другой город. Меры, выработанные для остальных городов России, не годились для Петербурга. И наоборот, меры, задуманные специально для него, напрасно надеялись успешно применить в других местах. Многие планы, подготовленные Комиссией о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы и предназначенные для других российских городов, остались на бумаге лишь потому, что в точности повторяли модель крупных городов и были бесполезны в губернском или уездном масштабе.
