Поначалу государь сам предполагал стать во главе русской армии, тем более что закон о полевом управлении войсками был составлен в предвидении, что Верховным Главнокомандующим будет сам император. С большим трудом председателю Государственного совета Горемыкину и министрам – военному и иностранных дел – удалось уговорить его не пускаться в подобную авантюру. В самых патетических терминах они разъяснили ему, что не следует подвергать риску свой престиж – ведь события могут повернуться очень круто! «Следует ожидать, – сказал царю Сазонов, – что в первые недели мы принуждены будем отступать, Вашему Величеству не следует подставлять себя под удары критики, которую это отступление неизменно вызовет в народе, а то и в армии». Скрепя сердце царь уступил и назначил Верховным Главнокомандующим своего дядю, Вел. кн. Николая Николаевича, пользовавшегося доверием в армейской среде.
Мобилизация прошла без чрезвычайных происшествий. Вступление в войну Великобритании укрепило Николая во мнении, что конфликт быстро завершится блистательной победой. Чтобы пробудить в своем народе победный пыл, государь отправился в Москву; пышный прием, устроенный ему в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, окончательно убедил его в том, что час испытаний объединил Россию в единый монолитный блок. В этих патриотических действах принимал участие и маленький наследник с сестрами; поскольку накануне он ушиб ногу, его носил на руках казак.
«Посередине залы кортеж останавливается, – вспоминает Морис Палеолог. – Звонким, твердым голосом император обращается к дворянству и народу Москвы. Он заявляет, что по обычаю своих предков он пришел искать в Москве поддержки своим нравственным силам в молитве перед святынями Кремля… Он заключает: „Отсюда, из сердца Русской земли, я посылаю моим храбрым войскам и моим доблестным союзникам мое горячее приветствие. С нами Бог…“»[212]
На следующее утро царевич Алексей и его наставник, швейцарец Пьер Жильяр, выехали на автомобиле на прогулку в окрестности Москвы. Когда они вернулись в город, толпа, узнав царевича, остановила авто; сгрудившись, чтобы рассмотреть царевича поближе, люди кричали: «Наследник! Наследник!» Всем хотелось дотронуться до него, обнять. Многие осеняли его крестным знамением. Испуганный ребенок съежился на сиденье; в конце концов Жильяру пришлось вызвать полицию, чтобы освободили дорогу.
Чтобы показать себя достойным того возвышенного порыва, который он увидел в своем обожаемом народе, Николай воспретил казенную продажу водки[213] и решил переименовать Санкт-Петербург в Петроград. Иные ворчуны упрекали его в том, это этим-де он нарушает волю своего великого предка, основателя города – Петра Великого.
Тем временем немцы, развивая наступление, вошли в Брюссель и угрожали Парижу. Верный своему слову, Николай решил облегчить положение Франции, пусть и ценой большой крови. Две мощные армии под командованием Самсонова и Ренненкампфа глубоко проникли на территорию Восточной Пруссии и вынудили противника снять с западного фронта два армейских корпуса и один кавалерийский дивизион и в спешном порядке перебросить их на восточный фронт. Этот маневр, проведенный отборными русскими частями, даст французам возможность одержать победу на Марне и спасти Париж. Но и немцам удалось взять реванш: перегруппировавшись под командованием генерала фон Гинденбурга, они окружили и разбили войска Самсонова в районе Мазурских озер близ Танненберга и вынудили Ренненкампфа к изнуренному отступлению за черту российской границы. Самсонов покончил с собою прямо на поле сражения. Русские потеряли 110 тысяч человек, из них убитыми и ранеными – 20 тысяч и пленными – 90 тысяч. Сообщив французскому послу трагическую новость о гибели армии Самсонова, российский министр иностранных дел добавил: «Мы должны были принести себя в жертву Франции, которая показала себя такой верной союзницей».[214]
Прежде имевший место в публике порыв энтузиазма сменился подавленностью. Очень быстро стало очевидным, что ни интендантские службы, ни Красный Крест не были готовы к такому развитию событий. В Москву и Петроград приходили поезда, набитые ранеными, – кое-как перевязанные, умиравшие от голода, они лежали на соломенной подстилке, а то и просто на голых досках. Выжившие рассказывали, что не все из призванных на фронт резервистов имели винтовки, что артиллерия, которой не хватало боеприпасов, не могла поддержать марш пехотинцев. По их рассказам, Россия была еще менее подготовлена к этой войне, нежели в 1904 году. Само собой разумеется, пресса не имела права ставить под сомнение превосходную экипировку и высокий боевой дух российских воинов. Но в Петрограде, перешептываясь, обвиняли генералов в бездарности, говорили, что на самом деле число убитых гораздо выше, чем о том сообщается, что у царя на роду написаны сплошные неудачи – сначала Ходынка, затем рождение больного гемофилией наследника, Цусима, Кровавое воскресенье, бунты и мятежи, убийства Вел. кн. Сергея Александровича и председателя Совета министров Столыпина, истеричность царицы и появление Распутина… «Чего же вы хотите, господин посол, – сказал Палеологу один из его тайных осведомителей. („Личность эта подозрительная, как все люди его ремесла; но он хорошо осведомлен о том, что происходит и что говорится среди лиц, окружающих монархов“.) – Мы – русские и, следовательно, суеверны. Но разве не очевидно, что императору предопределены несчастья?.. Что император обречен на катастрофы и что мы имеем право бояться, когда размышляем о перспективах, которые эта война открывает перед нами?»[215]
Сергей Юльевич Витте, находившийся до начала конфликта за границей, спешно вернулся в Петроград, чтобы попытаться умолить царя выйти из войны и устраниться из альянса, пока не поздно. «Эта война – безумство! – говорил он французскому послу. – Наш престиж на Балканах… Наш старый долг – поддерживать братьев по вере… Все это – романтическая, устаревшая химера! Пусть бы сербы получили наказание, которого заслуживали! Предположим, что наша коалиция одержала полную победу. Это означало бы не только крушение германской мощи – это означало бы провозглашение республиканского строя во всей Центральной Европе. И тем же махом – конец царизма. А гипотезы о том, каковы будут следствия нашего поражения, я предпочитаю держать при себе. Мое практическое заключение – необходимо ликвидировать эту глупую авантюру как можно быстрее!»
Тем временем Россия, отступив на германском фронте, взяла свое на австрийском. Изгнав австро-венгерские войска с российской территории, царские войска взяли Львов и, начиная с конца сентября 1914 года, заняли восток Галиции. Месяц спустя в войну против союзников вступила Турция. И тут же Николай, перед которым, словно мираж, возникли тени предков, возмечтал о Константинополе и проливах; Франция и Англия временно согласились с этими из ряда вон выходящими претензиями. Турецкие корабли бомбардировали русские берега и в середине декабря глубоко проникли на русскую территорию; в Грузии было началась паника, но русские, сломив натиск противника под Сарыкамышем, вытеснили турок обратно за российскую границу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
