— Конечно, — ответил он, улыбнувшись, — это именно то, чего я хочу.
— Прекрасно, тогда я приступаю.
Мне видится, что я сижу за роялем в гостиной нашего дома и играю какой-то полонез. Ты стоишь с газетой в руке возле окна и, улыбаясь смотришь на меня. Я смеюсь и что-то говорю…
Другое видение. Я в синем бархатном платье держу в руках футляр перевязанный лентой. Мне хочется узнать, что находится внутри, но отчего-то я медлю, и прежде чем развязать ленту, решаю прилечь на кровать. И вот футляр открыт, и передо мной вспыхивает радужными переливами бриллиантовое колье. Я провожу рукой по прекрасному украшению и, повернувшись в сторону двери, в которую ты только что вошел, что-то говорю тебе и счастливо улыбаюсь…
Еще картина. Я вижу, что однажды, побывав в каком-то городе, мы познакомились с людьми, увлеченными новыми философско-религиозными направлениями. Мы очень заинтересовались этим и с тех пор стали много времени уделять этой теме…
А вот мы едем в поезде. Мы сидим в ресторанном вагоне и разговариваем с попутчиками. За окнами виднеются заснеженные пейзажи. Может быть это Россия?..
Вижу, как мы, обнявшись, плывем в гондоле по узкому венецианскому каналу.
— Представь себе, — говорю я, — Ведь много лет назад мы могли жить в этом городе. Быть может, у нас был здесь дом, мы ездили на балы и маскарады?
— Ты это помнишь? — смеясь, спрашиваешь ты.
— Мне иногда кажется, что да, — отвечаю я и продолжаю строить гипотезы. — Я думаю, что мы были счастливы в этом странном водном городе, потому что все мне здесь кажется каким-то легким и радостным…
Снова Париж. Я собираюсь ехать в церковь. Ты остаешься дома, и что-то говоришь мне на прощание. Я выхожу из подъезда и сажусь в экипаж, в котором меня уже ждет моя мама. Дальше я уже вижу себя в храме. Я стою и молюсь, глядя на иконы. Точнее, нет. Это не молитва, скорее это какой-то мой монолог, обращенный к Богу. «Господи, — мысленно говорю я, — спасибо тебе за жизнь, которой ты меня наградил, и за эту любовь. Я так счастлива, так счастлива с ним. Мы так любим друг друга, что сильнее любви уже наверное быть не может»…
Какая-то незнакомая страна. Мы остановились в очень древнем замке. Видимо какие-то друзья пригласили нас в гости, а сами еще не успели вернуться. Мы вдвоем во всем доме. За окнами раздаются раскаты грома, сверкает молния. Стихия бушует. Мы сидим за огромным столом, склонившись над древними фолиантами и рукописями.
— Вот оно, я нашел! — говоришь ты, показывая мне какие-то строки, написанные бледными чернилами.
— Прекрасно, тогда давай приступать, пока еще не наступило утро, — отвечаю я.
— А ты не боишься?
Я смеюсь в ответ:
— Бояться чего? Того, что отныне мы всегда будем принадлежать друг другу? А чего еще я могу желать?
— Но за века многое может измениться? Возможно, ты захочешь полюбить кого-то другого?
— А ты-то сам? — спрашиваю я, — ты уверен, что любишь меня настолько сильно, чтобы скреплять наш высший союз столь мощным заклятьем?
— Да, — отвечаешь ты и смотришь на меня горящим взором, — ты должна принадлежать мне всегда. Понимаешь, всегда!
— Ну что ж. Тогда давай сделаем это.
И под раскаты грома и завывание ветра мы накладываем на себя какое-то средневековое заклятье, которое должно скрепить наши души навечно…
Другая картина. Я вижу, что лежу в спальне какого-то отеля. В другой комнате стоят запакованные чемоданы. Ты одет и подходишь к моей кровати.
— Тебе плохо? — спрашиваешь ты и садишься рядом.
— Знаешь, — отвечаю я, грустно усмехаясь, — кажется, что из этого отеля мне уже никуда не суждено уехать. Придется распаковывать чемоданы. Не стоит печалиться, ведь мы оба знали, что рано или поздно, это должно будет произойти.
Проходит еще сколько-то времени. Я по-прежнему лежу в кровати. Я очень бледная, волосы разметались по подушке, у меня уже нет сил, чтобы встать. Ты сидишь рядом, закрыв лицо руками, и молчишь. Я смотрю на тебя и едва слышно говорю:
— Знаешь, мне сейчас снился странный сон. Я видела какую-то иную жизнь с другими людьми. Там было что-то очень страшное, но потом я увидела, что ты там снова рядом со мной и мне стало очень спокойно. Теперь я знаю, что наша любовь будет действительно сильнее смерти, и что бы ни случилось, где бы мы ни были, мы всегда найдем друг друга.
Ты берешь меня за руку и, глядя мне в глаза, говоришь:
— Я найду тебя там. В любой стране, в любом месте, не смотря ни на какие преграды. Я клянусь тебе в этом, клянусь.
— А я всегда тебя буду ждать, — слабо улыбаясь, отвечаю я. — Помнишь, как в том стихотворении, которое я тебе читала когда-то:
Моя любовь сквозь тысячи преград
Пойдет разыскивать в веках твой слабый след.
И ужасов земных увидит ад,
И райских радостей с тобой познает свет.
Разделены невидимой стеной,
Воспримем судеб испытания как дар.
Мы переборем холод ледяной
И нестерпимый пересилим пламя жар.
С тобой вдвоем, вступив на жизни путь,
Мы превратим ее теченье в сладкий сон,
И, видя мировых законов суть,
Мы к алтарю пойдем под Высшей Церкви звон.
Ты сидишь и молча смотришь на меня, держа в своих руках мою руку. А я закрываю глаза и умираю, прошептав перед смертью слова любви.
— Вот и все, — сказала я, и, открыв глаза, посмотрела на него.
Он сидел точно так же, как в моем недавнем видении, закрыв лицо руками, и молчал.
— Мы связаны этим заклятьем? — спросила я.
— Не только, — ответил он, беря сигарету. — Если бы дело было только в заклятье, то все было бы проще.
— А что еще? Ты говорил когда-то о некой ошибке, которую мы совершали от раза к разу. Дело в ней?
— Ошибке? Ах да. Конечно, я обещал рассказать тебе об этом. Но боюсь, что ты со мной не согласишься.
— О чем ты говоришь?
— Снова о законах. Законах любви и смерти.
— Да, любви и смерти, — сказала я и задумалась. — А сколько ты прожил после того, как я умерла?
Он мрачно рассмеялся:
— Ты плохо считаешь …
— В каком смысле? — удивилась я.
— Как ты думаешь, — спросил он, стряхивая пепел с сигареты, — сколько мне примерно было лет, когда мы познакомились с тобой во время войны?
