Меня эти ее матримониальные (словечко явно не местное…) планы неожиданно засмущали, и это ее хозяйское обращение с моими мужскими достоинствами (или недостатками) не то чтобы неприятно было, очень даже приятно, но приятность показалась мне стыдной. Очень странно… Я протянул ладонь и прикрыл «корень жизни».
— Странный ты, Молчун, — удивленно посмотрела на меня Нава. — Неправильный какой-то, но ты мне нравишься такой. Правильно я тебя в мужья выбрала. Теперь только окончательно поставить тебя на ноги!.. И…
— Прикрой меня, — попросил я. — Устал я, спать хочу.
И я правда моментально отключился, почувствовав легкое прикосновение простыни.
Интересно, чем занимаются муравьи, когда я сплю? Когда бы я ни просыпался, они двумя ровными колоннами вышагивали по потолку, слева направо нагруженные грибницей, справа налево порожняком. Такое впечатление, что где-то когда-то я такое уже видел. Или это воспоминание от прошлых просыпаний? Вдоль колонн редкой цепью неподвижно чернели крупные сигнальщики, поводя длинными антеннами в ожидании приказов. Хм… я знаю, чего они ждут, но не умею отдавать приказы. Я вообще ничего не умею.
Покрутил головой и убедился, что в доме никого нет.
— Нава, эй! — позвал я в надежде, что она просто вышла за порог.
Но то ли голос слаб, то ли она ушла далеко, никто не откликнулся, а я почувствовал, что кишечнику моему приспичило опорожниться. Интересно, как эта проблема решалась во время моей болезни?.. Неужели?.. Мне стало не по себе от догадки. В старых фильмах… О! Я вспомнил про старые фильмы! Так вот, в старых фильмах режиссеры-натуралисты показывали, как сиделки выносили фекалии за больными. Сейчас эта проблема в госпиталях решена специальной конструкцией больничных кроватей и роботизацией медицины. Но здесь на роботизацию было мало похоже. Удивительно, что я об этом вспомнил! Или когда желудочно-кишечный тракт потребует, и не о таком вспомнишь?
Только бы не забыть! Только бы не забыть! Голову опять начал заполнять нудящий шум. Где госпитали? В городах. Значит, я был в городе. Что же я там делал? Лежал в больнице? Или работал в больнице? Как я оказался здесь? Летающая деревня? Нава что-то говорила про летающую деревню… Ну, точно — я помню разговор про авиакатастрофу. Или это был не разговор, а мысли?
Я обнаружил, что тихо бормочу себе под нос. Кажется, я не умею мыслить, не бормоча. И никто здесь не умеет. Кто как говорит, тот так и мыслит?
Спазм в животе заставил меня застонать, и я осторожно сполз боком с лежанки, которую боялся обгадить. Я еще не полный маразматик, чтобы гадить под себя! Бедная девочка, как же она со мной обходилась? Попытался встать, но ноги не желали распрямляться в коленках. И тогда я побежал к выходу на четвереньках, как муравей по потолку. Какая в принципе разница, пол, потолок, все одно — плоскость. А по плоскостям все бегают по нужде. Кто какую в себе нужду обнаружит.
Не так уж плохо у меня получалось на четвереньках! Мне показалось, что я мигом домчался до выхода. Дверей в проходе не предусматривалось, это меня, надо полагать, и спасло от непреодолимых усилий. Порог, хоть и невысок был, и тот чуть не заставил справить нужду прямо на нем. Даже холодным потом прошибло. Не думал, что настолько ослаб. В лежачем положении, когда проснулся, почудилось, что вполне даже резвый козлик. Получается, что от козлика одна козлятина осталась. Тухлая.
— Тухлая, тухлая, — бормотал я, чтоб с мысли не сбиться, и шмыгнул на зады полуземлянки-полушалаша — того, что называлось теперь моим домом. Очень резво — и в кустики, в кустики. Там по стволу подтянулся руками и принял положение «сидя на корточках».
Ух, и испытал я оргазм заднего прохода! Такое чувство освобождения, что хоть сейчас взлетай воздушным шариком!.. Шариком… Шариком… Что-то такое я слышал про воздушные шары-хамелеоны, которые незаметны на фоне неба. Радиоуправляемые и настроенные на?.. На кого же они настроены?..
Я, прямо как был на корточках, задрал голову и принялся разглядывать небо. Оно было прикрыто тонкой пеленой тумана, почти постоянного тут. Но сквозь него можно было Угадать небесную голубизну, а в разрывах она будто притягивала к себе взор, словно пыталась засосать в себя. Меня даже повело, пришлось ухватиться рукой за ствол, чтобы не сесть в свое произведение.
Хорошо, когда никто ничего не говорит, — какие-то воспоминания посещают, и никакого звона в ушах, назойливого до ломоты во всем организме. В тишине и, кажется, во сне (поди припомни, что там снилось, когда только проснешься, с тобой разговаривать начинают) воспоминания вроде бы приходят. Неизвестно о чем, и неизвестно откуда. Зато, когда заговоришь, начинаешь что-то соображать и понимать в настоящем моменте. Правда, что толку в воспоминаниях, которые неизвестно, к чему приткнуть, когда жить нужно здесь и сейчас. Понять, что происходит и как с этим разбираться.
Вокруг меня роем висели комары и мошка, но почему-то не трогали. Может, им тут запрещено на людей покушаться? Да, Нава, похоже, что-то говорила о прививке от комаров. Хорошее дело! Помнится, я как-то с «зеленой стоянки» сунулся в сибирскую тайгу по малой нужде. Меня хватило на тридцать секунд, даже нужду не до конца справил. Зато все, что оголил, сутки зудело и горело. Я и сейчас не стал дожидаться, пока эта летающая сволочь решится, сорвал широкий мягкий лист, каких тут росло множество, и подтерся. С корточек на четвереньки очень даже удобно перемещаться. Двинулся обратно, но тут меня обуял исследовательский зуд, и я решил обогнуть дом с другой стороны. Этот маршрут оказался более влажным — руки это хорошо чувствовали, проваливаясь в мокрый пружинистый мох. Но промачивать мне было нечего, поэтому я не остановился и был вознагражден за старания. В нескольких метрах от стен дома протекал небольшой чистый ручеек в локоть шириной и примерно такой же глубины. Я обрадовался на инстинктивно-рефлекторном уровне. Напился — вода была неимоверно вкусная, подмылся, как смог (инстинкты или рефлексы, хрен их знает, подсказывали, что мне это нужно, иначе все будет воспаляться и зудеть), а потом, понаблюдав с минуту, как весело ручеек бежит в какое-нибудь болото, залез в него всем телом, полностью запрудив. Здорово же я исхудал, если поместился! Ручеек, недолго думая, перелился через меня, просев на дне, которое было тоже пружинистым, как почва вокруг, да и потек себе дальше, куда ему требовалось или хотелось. Видал он на своем веку и не такие помехи. А мне было обалденно приятно, сногсшибательно и невставательно. Чуть щекотно, в меру, и ласково. Примерно такие чувства (но не ощущения!) я испытывал, когда ко мне ластилась Настёна. Настёна? Кто такая Настёна?.. И Нава про нее вспоминала, будто я вспоминал… Это кто-то очень похожий на Наву… И от воспоминания о котором очень больно сжимается сердце. Или это, может быть, от холода? Вода-то не тепленькая, родниковая, не болотная. По вкусу чувствуется — минералов гораздо больше, чем микроорганизмов. Но я сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, и сердце затихло. Хотя какая-то неразборчивая грустная пустота в нем осталась. Я перевернулся со спины на пузо. Теперь ручей гладил мою спину. Вот так неожиданно и обнаруживаются маленькие радости жизни.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
