Читаем без скачивания Танки повернули на запад - Николай Попель

Катуков, приехав в любую часть, прежде всего требует свежих сведений о противнике и подтверждения их достоверности.

День и ночь ездит Михаил Ефимович — с фланга на фланг, из бригады в бригаду. Он появляется обычно там, где немцы затевают каверзу, — энергичный, злой, решительный. В такие минуты возле него нельзя рассусоливать, чесать затылок. Надо действовать смело, быстро, находчиво. А если ты не способен на это, пеняй на себя и не жди пощады от командующего.

Я с завистью наблюдаю за Катуковым.

— Какой дьявол тебя, Михаил Ефимович, надоумил, что гитлеровцы полезут именно здесь?

— Дьявол ни при чем. Во-первых, немного знаком с устройством мозгов у немецких генералов, во-вторых, не считаю, что оно хуже нашего с тобой, а в-третьих… Но хватит и этого. Догадываться-то я догадывался, но знал наши силенки тут и про себя молился, как в старину мужики тамбовские, глядя на железнодорожные рельсы, перед первым поездом: «Матушка загогуля, не ешь ты наш Тамбов, сверни на Пензу…» Но вот не обошлось — и «под Тамбовом» полезли…

Катуков азартно щелкает новой зажигалкой:

— Трофей последнего боя. Невелик, но занятен. Гляди, какая гравировка.

Но как бы ни спешил Катуков, куда бы ни мчался, не забывает об одном — о связи со своим штабом. Там, запершись, как всегда, в каморке, неторопливым движением поднимая телефонную трубку, мудрует над картой Шалин. Подобно опытному шахматисту, он предвидит заранее несколько ходов противника.

Не помню случая, когда бы на вопрос Шалина: «Согласны, товарищ Ефимов?» Катуков возразил бы что-нибудь.

Сочетание острого оперативного чутья, быстрой реакции Катукова со штабной проницательностью Шалина помогли нам выиграть не один бой…

Придерживая пальцами отяжелевшие веки, я читаю справку о только что доставленной самолетами партии снарядов. И вдруг — сонливость как рукой сняло. Даже вздрогнул от неожиданности. Оплошность писаря из артснабжения: присланы снаряды к орудиям, калибров которых у нас и в помине нет. Читаю дальше: бронебойных достаточно, но ни одного шрапнельного выстрела, а отбивать-то приходится главным образом атаки пехоты…

Мы сидим с Михаилом Ефимовичем напротив друг друга, перед нами на столе злосчастная справка, и ругаемся в бессильной ярости. После того как доподлинно определено, кто они есть, эти артснабженцы, и выражено скромное пожелание «Их бы сюда», Михаил Ефимович, откинув ногой табурет, начинает быстро ходить по комнате.

— Руганью душу облегчать можно, а положение — никогда… В сорок первом пользовались мы немецкой техникой? Пользовались. Почему теперь пренебрегаем? Зазнались? Сколько у нас тут снарядов германских, пушек, танков! Даже не учтено как следует. Завтра же собрать, подсчитать. На батальон танков хватит? Наверняка хватит. На дивизион пушек хватит? Тоже хватит. Дядю ругать умеем, а когда себя надо обложить, слова не находим… Пусть политработники помогут укомплектовать подразделения… сюда надо покрепче народ, побольше коммунистов, комсомольцев… А еще — с завтрашнего дня приступим к сбору своего оружия. Пусть политработники и это дело возглавят. Ей-ей, в сорок первом году мы в этом отношении изобретательнее были. Голь на выдумки хитра, нужда научит горшки обжигать. А теперь с неба помощи ждем, под ноги не смотрим…

Так у нас в армии весной сорок четвертого года были сформированы танковый батальон и артиллерийский дивизион, оснащенные трофейной техникой. И оказалось это как нельзя более кстати.

Бои на Заднестровской дуге достигли высшего накала. Гитлеровцы с яростным упорством стремились разрубить дугу на куски, рассечь наши войска и таким образом покончить с ними. Они одновременно наносили удары в нескольких точках по сходящимся направлениям. Это сковывало наши части, затрудняло маневр.

Однажды в излучине Днестра возле местечка Нижнюв нашу тонкую линию обороны, только что разворошенную бомбами, прорвал-таки клин фашистских танков. Прорвал и устремился на юго-восток — к Городенке, Черновицам. Тяжелые машины, смяв с ходу иптаповскую батарею, вырвались на простор. Вначале они постреливали в разные стороны — так, на всякий случай, припугнуть русских, если те еще остались поблизости. Но вскоре убедились: никого нет.

Ясное солнце сияет с неба, зеленеют первой травой луга. Когда танки выскакивают на холмы, слева синеет Днестр. Радостный азарт овладел немецкими танкистами. По дороге тянулся обоз — крестьяне везли раненых бойцов… К черту раненых, к черту крестьян и лошадей тоже zum Teufel. Три танка отваливают в сторону. Глухое урчание моторов заглушает стоны, проклятья, треск раздавленных подвод. Ни один человек не спасся. Какой-то старик в белых узких портах пытается удрать. Но его нагоняет пулеметная очередь. Конечно, неэкономно тратить на старого целую очередь. Но разве в такую минуту можно думать об экономии!

На развилке торчит некогда красная, а теперь порыжевшая бензоколонка, насосы которой давно забыли запах бензина. К черту колонку!

И уже вовсе из веселого озорства «пантеры» походя разваливают хутор, прижавшийся к дороге. А потом одна из них медленно поворачивает башню, опускает длинный ствол и бьет термитным снарядом в то, что еще минуту назад было домом.

Но и забавляясь таким образом, вражеские танки не сбавляют темп. Офицер, возглавляющий их, хорошо понимает: если выйти к Черновицам, повернуть на юг, то русская группировка будет не просто отрезана от своих тылов, она окажется в закупоренном котле. И тогда…

С крыши костела в Незвиске я отчетливо вижу вдалеке быстро ползущие четырехугольнички и вспыхивающие на солнце блики.

— Бинокли, — подсказал подполковник Кобрин и снова склонился к стереотрубе. — Сейчас подойдут к дефиле, хошь не хошь придется им вытягиваться узкой колонной. Тогда и начнем…

Так и произошло. Головные танки, чуть помедлив, нехотя спустились со склона на дорогу.

— Верно, — бормочет Кобрин, — не зря Козьма Прутков говаривал: «Не ходи по косогору — сапоги стопчешь…»

И вдруг лицо его вспыхнуло от прилившей крови. Он схватил микрофон и громко, будто находился на огневых позициях, крикнул:

— Огонь!

Между этой командой и первым выстрелом прошло какое-то время. Танки с открытыми люками уверенно продолжали победный марш. Но мы уже знали, что это их последние десятки метров… Может быть, дотянут до той вон кучи булыжника. И все.

Первые разрывы не остановили колонну. Она еще двигалась по инерции. Только когда вдруг споткнулась головная «пантера», другие принялись тормозить. Несколько машин повернуло назад. Но, видно, их по радио заставили развернуться снова.

Сверху, с гребня холма, били 152-миллиметровые орудия, каждым снарядом не просто пробивая броню, а делая огромные зияющие дыры, разворачивая танк, как если бы он был картонный. В узком дефиле поднялась паника. С тяжелым металлическим звоном машины наскакивали друг на друга, шарахались от уже горящих, карабкались на крутые склоны.

И все-таки это была дисциплинированная часть. Командир быстро навел какое-то подобие порядка. Отстреливаясь, танки стали пятиться назад.

Немцы понимали, что наткнулись на позиции тяжелых орудий. Наиболее опытные из них, возможно, определили калибр. Но что за чертовщина — 152-миллиметровые махины не так-то легко меняют огневые. А эти моментально сманеврировали, ушли из-под разрывов немецких танков и вот уже снова с высоты ударили по «пантерам»…

Из сорока прорвавшихся гитлеровских танков обратно к Нижнюву вернулись восемь. Вернулись и принесли в фашистские войска весть о новом ужасном оружии русских.

Оружие и впрямь было могучее. Накануне по приказу командарма позиции на высотах у Незвиска, где сохранились остатки блиндажей и окопов Первой Мировой войны, занял полк 152-миллиметровых самоходных артиллерийских установок. Полк этот был последней частью, успевшей проскочить к нам за Днестр, прежде чем противник перерезал коммуникации. Штаб армии, получив в свое распоряжение новое, воистину сокрушающее оружие, приберегал его для критической схватки.

Тяжелый самоходный полк, разбивший немецкую танковую колонну, был замечателен не только своей техникой и своей победой под Незвиской, но и своим прошлым. Он вырос из бронедивизиона, который в апреле 1917 года встречал Ленина на площади у Финляндского вокзала. Из пятнадцати броневиков дивизиона четырнадцать перешли на сторону большевиков. На одном из этих четырнадцати стоял Ленин, произнося речь…

Дивизион участвовал в октябрьских боях в Питере, воевал на фронтах гражданской войны. В мирные годы он получил новое техническое оснащение, и к началу Отечественной войны это был уже танковый полк. А когда в сорок четвертом году наша промышленность освоила выпуск СУ-152, он получил на вооружение тяжелые самоходки.

Я был мало знаком с полком, с его техникой и его людьми. Приехал вечером, когда экипажи окапывались на гребне высоты. Здесь меня и застала тревожная радиограмма о танковом прорыве у Нижнюва.