– Ты вся горишь. Сказались ночь в болоте и сырость. Ты оказалась слабее, чем я думал.
Эмма поперхнулась вином и закашлялась.
– Оставь меня. Брось здесь, и у тебя не будет обузы.
– Нет. Это невозможно. Придется все же тащить тебя на себе.
Она попыталась возразить, даже поднялась было, но Ролло прикрикнул на нее, путая скандинавские и франкские слова. Девушка поняла только, что к ночи необходимо выйти к какой-то реке, а она, едва переставляя ноги, задерживает его.
– Я пойду сама, – упрямо повторила Эмма.
Тогда он обмотал веревку вокруг ее талии и зашагал, увлекая девушку за собой. Эмма спотыкалась, но шла, пока, зацепившись ватной ногой о корень, не рухнула плашмя, и Ролло даже немного протащил ее по земле. Однако, едва он приблизился, она нашла в себе силы подняться и с вызовом взглянуть ему в лицо. Она ожидала увидеть в этих хищных глазах злость и ярость, поэтому несколько растерялась, заметив, что ярл улыбается.
– Все демоны! – проговорил Ролло. – Будь у твоих соотечественников хоть сотая доля твоего мужества, я бы еще подумал, стоит ли мне сражаться во Фран-кии за свое королевство.
Эмма вздернула подбородок.
– Разве викингу Ролло неведомо, сколько раз франки наносили поражения его соплеменникам?
Она ненавидела эту улыбку, стремилась взбесить его, но вызвала лишь смех.
– Но ведь викинги побеждали франков куда чаще. Разве не так? Так ты сможешь идти?
Теперь он был серьезен. Эмма кивнула, но внезапно накатила волна слабости, она покачнулась, и когда Ролло подхватил ее под локоть, к досаде девушки, все ее вышедшее из повиновения тело прильнуло к этому могучему воину, олицетворяющему собой все, что она ненавидела. Она хотела отпрянуть, но какой-то миг промедлила, околдованная его мощью. Ролло не удерживал ее, но ей стоило усилия, чтобы отдалиться от него, и тут мрак снова объял ее, и Эмма обмякла, растворилась в нарастающем, заполняющем мир гуле.
– Проклятье! – выругался Ролло. – Эта рыжая падает в обморок, едва я прикасаюсь к ней, словно я оборотень. Впрочем, какое мне дело до этого. К тому же, мой брат вряд ли будет доволен, если я ее потеряю в лесу.
Он вновь обмотал запястье Эммы веревкой, потом поднял бесчувственное, пылающее жаром тело. Закинув ее руки себе за голову, он подхватил девушку под бедра так, что она оказалась у него на спине – в точности, как носят крестьяне своих детей в дальних переходах…
Когда Эмма вновь пришла в себя, то не сразу поняла, что с нею происходит. Ясно было одно: больше нет этой муки – переставлять не желающие слушаться ноги. Ей было удобно, ее не знобило. Теплое тело норманна согревало ее, и хотя слабость по-прежнему оставалась, это не было уже так тяжело и изнурительно.
И только теперь она почувствовала, что норманн несет ее на спине. Эмма завозилась, пытаясь избавиться от боли в стянутых веревкой руках.
– Сиди спокойно. Не мешай мне.
Она испуганно замерла, осторожно оглядываясь вокруг. Ролло все же выбрался из леса на заброшенную старую дорогу, где кое-где уцелели остатки плит, указывавшие, что строили ее еще во времена римского владычества. Дорогой давно не пользовались, по крайней мере никто не пытался привести ее в порядок. Молодой лес и кустарник подступали вплотную, сужая некогда широкий тракт до простой тропы. Вековые деревья, возвышавшиеся по сторонам, походили на гигантские колонны, отлитые из чугуна. Солнце клонилось к закату, было очень тихо и парило, как перед грозой. Однако в зарослях, почувствовав близость ночи, пробуждалась какая-то жизнь. Залаяла лиса, протрубил олень, мелькнула темная тень – волк-одиночка, уходящий в чащобу.
Ролло шел без устали сильным, широким, размеренным шагом, словно не замечая своей ноши. Лишь его дыхание, отчетливо слышимое в безмолвии леса, сделалось чуть более шумным. Эмме было удобно у него на спине и (это удивило ее) – спокойно. Во всем виновата ее болезнь, путающая мысли и погружающая ее в бессильное, полудремотное состояние. Голова девушки клонилась на плечо норманна, она слышала под кожаной курткой гулкие удары сердца язычника, сливавшиеся с ударами ее собственного. Порой, когда он поудобнее устраивал ее на спине, она вздрагивала, приходила в себя, и снова ощущала страх и какое-то странное смущение. Ткань разорванного платья почти полностью обнажила ее ногу, она чувствовала влажное тепло его рук, поддерживающих ее бедра. Надо было что-то сделать, чтобы не позволить ему так обращаться с собой, но теперь она сознавала, что не может больше идти и все, на что у нее еще хватает сил, – это время от времени приподнять голову и взглянуть на дорогу.
Теперь появились знаки, указывавшие, что они не одни в этом мире. Попадались руины каменных построек, несколько раз она видела обгорелые остовы хижин с закопченными очажными трубами. Вблизи одного из таких обугленных строений она увидела на толстом суку четыре растерзанных, обглоданных зверьми и исклеванных птицами трупа. Вокруг стоял удушающий смрад, лохмотья гнилого человеческого мяса свисали из дыр их одежды. Несколько ворон, раздосадованно каркая, слетели при их приближении с останков тех, что когда-то были людьми. Тела повешенных качнулись и зашевелились, словно провожая взглядом одиноких путников.
Эмма вздрогнула и в страхе уткнулась лицом в затылок норманна. Его волосы пахли речной водой. Они были мягкие и шелковистые, спадали копной до лопаток, их удерживал лишь кованый обруч на челе. Ролло слегка повернул голову, почувствовав, как девушка прильнула к нему. Эмма сейчас же отпрянула.
– Ты что же, никогда прежде не видела повешенных? Так кто ты такая, клянусь Тором, если не ведаешь этой жизни?
– Я знаю достаточно, чтобы понять, кто друг мне, а кто враг, – недружелюбно пробормотала девушка. Но спустя минуту уже мягче добавила: – Ты, наверное, устал. Сейчас мне немного лучше, и я, пожалуй, смогу идти сама.
Ролло не отвечал, продолжая двигаться все тем же ровным, размеренным шагом. Эмму задело, что он как бы и не слышит ее, хотя она и говорила так, как этот варвар вряд ли заслуживал.
– Даже взнузданный мул устает, проделав такой путь, – добавила она.
Ролло хмыкнул.
– Если бы этого мула не оказалось с тобой, ты бы провалялась до ночи в лесу и тобой полакомились бы дикие звери, Птичка.
Она вздрогнула, услыхав свое прежнее прозвище. В груди у нее что-то болезненно повернулось.
– Если бы этот мул не встретился на моем пути, я бы и сейчас спокойно жила в аббатстве и не познала бы ужас насилия, горе утраты и рабство.
Она произнесла это с едва скрываемой злобой и сейчас же испугалась своих слов. Но Ролло будто ничего и не слышал, и Эмма в конце концов успокоилась.
