Читаем без скачивания Царь Федор. Трилогия - Роман Злотников

К началу ноября войско, состоящее из тех сил, что привел я, а также двух третей гарнизона Перекопа, по широкой дуге обойдя запершихся в своем лагере османов, осаждавших Азов, сняла осаду с Темрюка, похоронив под ним самого эрзерумского бейлербея со всем его войском. А третьего декабря войско, в которое влилась еще и половина гарнизона Темрюка, подошло к лагерю великого визиря и у него на виду принялось спокойно обустраивать лагерь…

К Рождеству из Москвы пришло горестное для меня известие. Отошел в мир иной дед Влекуша. Он умер в субботу, на дальнем починке, где была устроена та самая «спецшкола», в бане. Просто вошел в парную, да так из нее и не вышел. Прочитав доставленное гонцом письмо с этим известием, я долго сидел в одиночестве, вспоминая старого скомороха. Он был одним из очень немногих в этом времени, кому я мог полностью доверять. По существу, таковых было всего двое — он да Немой тать. И дело было не в том, что, скажем, тот же Митрофан либо Мишка Скопин-Шуйский не заслуживали такого доверия. Я знал, что каждый из них готов за меня жизнь положить. Да и не они одни. Но дело в том, что все они были еще очень молоды. И их еще пока достаточно несложно было просто обмануть…

В январе ко мне в лагерь под Азовом прибыл похудевший, но бодрый Афанасий Власьев, которого выпустили из Семивратного замка и отправили к своему настырному царю с вопросом, чего хочет этот московит. Я дождался апреля, тем более что боевые действия утихли сами собой, даже почти уже взявший Очаков румелийский бейлербей (во время последнего штурма турки уже ворвались внутрь города, но положение спасли два казака-героя — Опанас Чуб и Афоня Кобзарь, один за другим бросившиеся в гущу лезущих через пролом в стене турок в обнимку с бочками пороха с пылающим фитилем) и то попритих, а затем выкатил требование оставить за мной все захваченное. Ахмед I пришел в ярость, повелел вернуть все, что я захватил, иначе он лично двинется на Русь и не остановится, пока копыта его коней не омоет вода Москвы-реки. Я сбавил тон, велев передать султану и всему Высокому дивану, что всегда стремился к миру. И если бы он пошел мне навстречу и приструнил крымчаков, а не науськивал, как это видно из тех грамот, что были найдены при покойном Газы II Герае, то и вообще никакой войны не было бы. А сейчас — увы, что случилось, то случилось. И, к моему великому сожалению, проблему набегов крымского хана пришлось решить именно таким образом…

А в мае произошло два давно ожидаемых, но как раз из-за этого показавшихся почти фантастическими события. Во-первых, имперцы осадили свою же бывшую крепость Эстергом, которую потеряли всего несколько лет назад, в начале октября тысяча шестьсот пятого года, во время своей последней войны с турками, и, во-вторых, из Персии пришло известие, что Аббас I двинул-таки войско на Багдад. Я шумно выдохнул и стал ждать следующего предложения султана. Оно было сделано сквозь зубы и таким тоном, что было ясно: это предложение окончательное и обжалованию не подлежит. Султан соглашался оставить мне Перекоп, Азов и Темрюк, но требовал вернуть Очаков и полностью уйти из Крыма.

Когда я прочитал эти предложения султана, то долго сидел в палатке, глядя в одну точку. В палатку то и дело заглядывали мои воеводы, знающие, что Власьев только что привез мне предложения о мире от истамбульского дивана, но я никого не замечал. Потому что в предложении султана было все, чего я добивался, начиная эту войну: безопасность южных русских границ… ну пусть не полная, но гораздо большая, чем прежде; высвобождение огромного количества людей и ресурсов, которые ранее приходилось бросать на укрепление и поддержание в рабочем состоянии засечных линий; включение в хозяйственный оборот гигантского количества плодородной земли Дикого поля и многое, многое другое.

Я совершенно точно приму эти предложения. И это означало, что война закончилась.

И я ее выиграл…

Книга 2. Орел расправляет крылья

С искренней благодарностью за помощь в работе над романом Борису Юлину, а также Яне Боцман и Диме Гордевскому, известным как писатель Александр Зорич.

Часть первая

Покой нам только снится

1

— Государь?

Я поднял голову. На пороге моего кабинета, отворив дверь, стоял патриарх Игнатий. Святейший Иов дожил до великой победы в Южной войне и отошел в мир иной, успокоенный тем, что Русь наконец окончательно избавлена от крымской угрозы. Последние полгода он начал слепнуть, а сразу после заключения перемирия и отправки великого посольства к турецкому султану для подписания мирного договора захворал и начал быстро слабеть. Верно, в последнее время оставаться сильным и энергичным ему помогало только осознание того, что Русь ведет тяжкую и почитай священную для страны войну, в коей все должны держаться изо всех сил и стойко нести возложенное на них Господом и государем бремя. А как стало ясно, что дела вроде как пошли на лад, — эта державшая его железная воля ослабела, и уже порядком изношенный организм начал давать сбои. Он ушел тихо и мирно, заснув вечером в своей келье, а утром служка обнаружил его уже бездыханное тело. Мне было немного обидно, что я так и не попрощался со стариком, поскольку все лето мотался по причерноморским и приазовским степям, обустраивая новую южную границу. Но — лучше уж уйти так, чем страдая и мучаясь. Святой был человек, недаром Господь послал ему столь легкую смерть…

— Заходи, святейший, — ответил я, поднимаясь ему навстречу.

Новый патриарх был одним из трех человек, коим я даровал право входить мой кабинет без доклада. Так же как Иов был верен моему отцу, так и Игнатий был верен мне, ибо точно знал, что лишь благодаря мне он, иноземец по рождению, да к тому же пользующийся в церкви не столь уж большим авторитетом, был избран на сей высокий пост. Например, митрополита Казанского Гермогена, человека действительно мощного, волевого и до предела преданного православию и церкви, на Поместном соборе поддерживало куда больше народу. Были и другие сильные кандидаты. Но я сумел продавить кандидатуру Игнатия, лично переговорив с несколькими десятками наиболее авторитетных иерархов и напомнив собору, что Игнатий «стоял вместях» со мной во время поединка с колдуном-Самозванцем. Поединок тот уже стал абсолютной легендой, обрастя таким количеством всяческих слухов и сплетен, что правда оказалась похоронена под их многометровым слоем… Потому что сейчас мне нужен был именно такой патриарх — послушный, гибкий, предпочитающий не столько обеими руками и зубами держаться за древние каноны и установления, сколько способный реально реформировать церковь. Ибо, на мой взгляд, православная, то есть самая древняя, изначальная христианская церковь на данном этапе заметно проигрывала и католицизму, и бурно распространяющемуся сейчас протестантству. А для меня православие было не только самим корнем, духовной основой русского народа, но еще и сильным ресурсом русского государства.

Православная церковь должна была стать мощным инструментом распространения его влияния в мире, так же как и это самое государство должно было всемерно способствовать возрождению влияния православия. Но пока этот инструмент, несмотря на всю свою глубинную, скрытую мощь, был тяжел, неповоротлив, весь в заусенцах суеверия, незнания и рефлекторного отвращения к новому. Так что его предстояло хорошенько перековать. И потому сейчас мне нужен был во главе церкви человек, который будет не только наставлять меня, как с точки зрения церкви, веры и древних традиций следует в том или ином случае поступать государю, и защищать передо мной интересы митрополитов, епископов и игуменов многочисленных монастырей, а, наоборот, проводить в церкви моюполитику. И добиваться от церкви изменений в соответствии не столько с теми задачами, которые буду ставить ей я (ну кто я такой, чтобы ставить задачи тому, что имеет за собой опыт тысячелетий?), сколько с теми, что уже поставил перед ней этот меняющийся и начинающий динамично, невиданно для всех предшествующих тысячелетий разгоняться мир. И Игнатий стопроцентно отвечал этим требованиям.

Патриарх степенно и солидно вошел в мой кабинет. Вид этого кабинета за последние пять лет претерпел сильные изменения. Во-первых, я обзавелся более привычной мне мебелью, поставив себе нормальный рабочий стол, с диковинными для сего времени выдвижными ящиками, которые, вследствие того что первый вариант ящиков я даже пустыми с трудом выдергивал из своих ячеек двумя руками, были оснащены маленькими бронзовыми колесиками. Чуть впереди, но не примыкая к нему, располагался стол для совещаний, окруженный ввиду полного отсутствия здесь стульев массивными креслами. Я считал, что те, кто заходит в мой кабинет, должны говорить мало, излагать дело быстро и по существу. Поэтому никаких кресел для посетителей не предусматривалось. А если мне надо пообщаться подольше, так лучше я сам выйду из-за рабочего стола и присяду с человеком или с несколькими людьми за стол для совещаний. Лавки остались только вдоль одной из стен. Вдоль второй выстроились железные, но украшенные витой проволокой и эмалью металлические шкапы для бумаг, а также два шкапа деревянных, с открытыми полками, в которых я держал, так сказать, первоисточники — книги древних авторов, Священное Писание, жития, Деяния апостолов и так далее. По современным традициям в деловой и дипломатической переписке требовалось непременно вворачивать в текст цитаты из Священного Писания, и хотя я теперь благодаря обучению в царевой школе многое знал наизусть, иногда требовалось подсмотреть точную формулировку. У дальней стены, как и прежде, располагалась печь, а вот освещение слегка изменилось. Вместо свечей я велел изготовить свечные лампы, оснащенные зеркалами из полированного серебра. Поскольку стеклянные зеркала в России делать еще не умели. Их вообще умели делать лишь в Венеции, и стоили они просто немерено. За такую сумму, что просили за одно зеркало, во Франции можно было бы купить солидное поместье [55]… Ну, естественно, я сразу же, как услышал эту информацию, тут же сделал стойку. Ибо, вследствие того что наш основной торговый порт Архангельск имел крайне короткий период навигации, в торговле с Европой мне приходилось делать основную ставку на эксклюзивный товар. Так что после того, как я свернул программу массовой стажировки, оставив в каждой стране только по одному своему представителю, в Венеции я оставил аж троих. И велел встать на уши, но сманить-таки несколько мастеров-стекольщиков с острова Мурано. Однако пока результатов не было…