Отдельные парочки шли, обнявшись, шепчась на ушко — в этот вечер позволялось гулять с девушками наедине и после полуночи, без родительского присмотра, даже обниматься у плетня. Девушки помоложе стайкой побежали на пироги к богатой подруге, купеческой дочке, поймали курицу на насесте, что устроен в холодных сенях избы, понесли её в горницу. Там уже было всё приготовлено для гадания, стояла миска с водой, лежал чёрный сухарь, разложены кольца — золотое, серебряное, медное. В каждом кольце зёрнышко пшеницы. Сразу же прибежали мамки-няньки и старухи-родственницы — никто не дышит, смотрят. Курица походила, поводила клювом, остановилась возле блюдца — купеческая дочка ни жива, ни мертва — муж будет пьяницей. Курица вдруг отвернулась, клюнула в серебряное колечко, все охнули, заговорили — не богач будет, но и не сиволапый мужик, жить можно.
За ворота полетели сапожки, в какую сторону носок посмотрит — там и жених живёт. А, если, носок укажет на свои ворота — ещё год в девках ходить, до пятнадцати, а то и до шестнадцати лет вековать в родительском доме.
Совсем уж старые девы, кому более восемнадцати лет, выпив рюмочку медовухи, побежали в самую полночь под крутой берег речки — смотреть в прорубь, где днём бабы стирают. Смотрели, смотрели, вдруг одна взвизгнула — увидела в отражении толстого усатого парня с саблей — рада, побежала домой. Остальные остались смотреть — вдруг тоже счастье явится?
С хохотом и визгами девушки выходили на улицу с кружкой киселя, угощали первого встречного, приговаривали: «Суженый, ряженый, как моего жениха зовут?» Мужик или парень ел кисель с ложки, назывался — по осени у жениха должно быть то же самое имя.
Вот пара девчонок идёт в дровяной сарай, в темноте вытащить полено — если будет суковатое, то муж будет сердитым, если гладкое — ласковым.
Весь мир гулял в эту ночь — самую длинную в году. Христиане радовались рождеству Христа в Вифлеемском вертепе, кто-то праздновал рождество солнцеликого Митры в красных сапогах, древнего Хорса, бога Ра в колеснице или небесной ладье, все народы и племена приветствовали окончание самой тёмной Тьмы, радовались грядущей весне.
* * *
Мишна ушла рано утром, махнув на прощание рукой, завернулась в накидку и пропала. В холщовой сумке, сшитой из ткани, завалявшейся в бездонном мешке бывшего Кота, лежало огниво Коттина, маленькое бронзовое зеркальце, неизвестно, как не отобранное жадным Фавном, миниатюрная берестяная коробочка — о ней не знал даже Стефан. И даже Коттин. Всё золото — слиточки, нити, жужелки, нарытые в кварцевом песке, на месте выхода Великого Полоза, Мишна отдала древнему страннику — на общее дело, но коробочку сохранила.
Коттин приказал Стефану не дёргаться, на его вопли — «Когда уже?» — ответил твёрдо:
— Обождём сутки. Собери хворосту, будем сидеть у костра. Дело предстоит нелёгкое, спешить не стоит. Поспешишь — богов насмешишь.
Стефан смирился, отпросился на охоту, взял лук, ушёл в лес. Коттин растянулся у костра, впервые за много дней у него выдался отдых без Граабров, Горынчей, Фавнов и необходимости куда-то бежать. Еловая хвоя под боком вкусно пахла, дымок уходил вверх, слегка отдавал смолой, что кипела и шипела на сосновой ветке, пожираемая огнём. Глаза сами собой слиплись, Коттин задремал:
Он передвигался верхом на коне, это было чудом — конь не боялся седока! Покинув Аркаим, Коттин уходил на закат. Степь, до самого окоёма наполненная запахами трав и цветов, щебетом птиц и мычанием телят, что скакали под присмотром длиннорогих быков, постепенно наполнялась островками лиственных деревьев — тополей, вязов, ив, ольхи, черемух, особенно густых и зелёных в урёмах рек. Мир был пуст и первобытен — антилопы и олени смотрели на Коттина своими большими тёмными глазами, не признавая в нём врага, и шарахались лишь от далёкого мяуканья тигра или от воя линяющего волка-одиночки. Только один раз Страж обнаружил давнее кострище, возле него — обглоданные кости быка, череп с рогами, тщательно отполированный мелкими хищниками, жуками и муравьями. Коттин схватился, было за меч, но подумал и решил, что это след аркаимовских конников, что ушли на запад, и добрались до берегов Понта. Тогда конники ещё не назывались всадниками, они ещё не научились всаживать копья в пешего врага…
Переправившись вплавь, держа коня под уздцы, через великую реку, названную Ра, Коттин поднялся на высокий берег, наискось, по звериным тропам. Повсюду на глиняных участках виднелись следы больших кошек — львов, леопардов, рысей — хищники стерегли коров и быков, осторожно спускавшихся по крутизне на водопой. Страж поднялся наверх, ещё один шаг, и перед ним открылась цветущая поляна, вся в зарослях кипрея и ромашек, а вдали виднелась тёмная полоса, тянущаяся от края до края мира — Древний Лес…
Хрустнула ветка, Коттин открыл глаза, оглянулся. Рука привычно лежала на рукояти меча, пребывающего рядом, на хвое. Стефан шёл напрямик, раскидывая сапогами снег, в руках его трепыхался беляк, по его пушистой шкурке стекала струйка крови. Парень улыбался, предвкушая вкусный ужин — жаркое из зайца. Правда, без соли.
Эта мысль заняла Коттина. В середине владений Великой Перми, на Вычегде, в солёных озёрах добывали и вываривали белое зелье. Кое-где соль черпали и в высохших водоёмах. Соль была дорогим товаром — мешками её везли и в Булгар, и в Словенск, в основном зимой, по льду. На торжках поваренную соль развешивали, торговали ею в кожаных мешочках, берестяных коробках. Иногда такой мешочек стоил серебряную ногату. Не в каждом городском доме была эта специя, а в деревнях — того реже. Только большие артели рыбаков покупали соль мешками, солили рыбу, ею же и расплачивались. Коттин знал, что вниз по Волге, в Хазарии, где находились древние соляные промыслы на Баскунчаке, рыбу, огурцы и арбузы солили огромными бочками, но редкий солёный огурец добирался до Белозерска.
Коттин облизнулся, принялся обдирать зайца, привычно зашвырнул за спину шкурку с головой и внутренностями. Заяц был упитанным, тушка покрылась аппетитной корочкой. Древний странник сбросил мясо на хвою, долго дул, переворачивал, наконец, оторвал одну ножку, подал нетерпеливо ждущему Стефану.
Небеса прояснились, зажглись синим колером, в бездне сияла яркая звезда, мигала ослепительно белым светом.
— Сегодня праздник, — с набитым ртом провозгласил Стефан, — Рождество Христово. А я, грешник, забыл уже, когда читал молитву.
— Тебя боги и так любят, — усмехнулся бывший Кот.
— Это почему же? — удивился потомок готов. — Виденье было? Боги сказали?
— Виденье, ага, — заинтересованно уставившись на Стефана, отвечал Коттин. — Ещё, какое виденье. Фавн тебя не отравил, Змей не сожрал, Табити не околдовала…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
