яркую светсферу под уютным ажурным плафоном.
— Дыши, огонек, тогда и у меня получится, — шелестел он, покаянно прижимаясь лбом к моему, обнимая лицо ладонями, очерчивая пальцами брови и скулы, будто ему мало было глаз, и он хотел видеть меня вот так, кожей.
Затем подхватил и поднял, как ребенка.
Теперь уже я прижималась губами к его рту, боясь пропустить хоть один вдох, обнимая руками и ногами тоже. Намокшее платье мешалось и раздражало, не позволяя сделать это как следует, но он держал, так жадно целуя в ответ, будто собрался сожрать целиком, урча и впиваясь когтями. Подумаешь, парочка прорех на одежде, все равно все промокло. Да и зачем она нужна, одежда эта…
Жалобно скрипнула калитка, в которую мы вломились боком, крякнул опрокинутый с крыльца глиняный горшок с моими попытками развести цветов, хрустнул столбик заднего крыльца, задетый плечом Ине.
Дом сам, во избежание новых разрушений, распахнул дверь и вереницей вспыхивающих свечными лепестками в темноте светсфер настойчиво провожал к комнате, которую я выбрала для себя и в которой не было никаких сокровищ. До этой ночи. Теперь — есть.
Мы немного задержались в столовой. В любом случае, попасть в комнаты другим путем было нельзя. Заодно оставили там часть мешающего гардероба: мой плащ, его плащ и куртку. Где-то у перил мое платье лишилось последних пуговиц, а плечи Ине — рубашки. В комнате он избавил меня наконец от мокрого платья и белья. Я со стоном задерживала дыхание, стоило ему оторваться от меня хоть на миг, потому что поняла — ждала этой ночи с того самого момента, когда он устроил мне помывку в реке и так смотрел с берега, что я утопила в холодной воде свои чулки.
В брошенном поселке, в доме орчанской шаманки, где мы варили зелье против сна, я хотела покориться ему, сесть рядом, положить подбородок на жесткие колени и замереть, ожидая, пока тяжелая рука ляжет на затылок. Но сейчас Ине опустился на колено передо мною, нагой и вздрагивающей от разливающегося по телу огня, такой же нагой, как и я. Лишь на границе видимого серебром инея по графитовым сумеркам проступали угловатые абрисы двух огромных крыльев.
Он обнял мои колени, прижался лицом, обдавая кожу рваным горячим дыханием, затем посмотрел. Алый свет сочился с ресниц, скулы резали лицо, волосы черными змеями лежали на сильных плечах.
— Ты такая красивая, огонек, что у меня сердце болит.
— И ты… Очень. Ине, я…
— Ш-ш-ш, ни слова больше.
Их и не было. Была музыка.
Тишина — пела.
Но даже когда отгремело крещендо и осталось лишь прячущееся в сумраке эхо, я не могла оторваться от него. Пробралась под теплый бок, вытянулась, чтоб касаться его как можно большей частью себя, потом улеглась почти поверх, словно греющаяся на камне ящерка, и счастливо замерла. Я вечно лежала бы так, слушая, как затихает в груди под моей щекой бешеный стук, а след от печати нашего с ним договора, похожий на сплетеный из проволоки цветок, мерцает, распуская по коже Ине тающие завитки.
Мне хотелось в него врасти золотистыми нитями, как он врос в меня. Пустить корни, глубоко, до дна сути, как дом пустил каменные корни в сердце мира. Отдать все, раствориться, чтобы как можно дольше он смотрел на меня рубиновой тьмой с долгими, как кометы, огненными сполохами, и вновь и вновь, обжигая поцелуями, рисовал по коже губами, языком, пальцами, алым светом и инеем узор, повторяя тот, что прятал меня от поводка, и шептал, шурша угольками в голосе:
— Дыши, только дыши, тогда и я буду.
* * *
Я ненадолго уснула. Долго боялась закрыть глаза, а открыв, понять, что все произошедшее — сон. Вздрогнула, просыпаясь, ноонникуда не делся. Глаза Ине, сейчас серые, с расползающимися от зрачка темными лучами, смотрели, как и до сморившего меня коварного сна.
— Тебе нужна кровать побольше, — мерцая в черноте зрачков алым, проговорил и повернулся на бок.
— И покрепче, — добавил он, так как обе спинки кровати сказали “хрусть”, но выдержали, а я оказалась в капкане рук, прижатая между стеной и телом Ине, явно намекающим на продолжение ночных безобразий.
— Поспала, огонек?
— А ты?
— Я? Как можно? Кто бы тогда стерег твои сны?
Не к месту вспомнился мой панический забег в гости к Эверну и то, как безобразно я себя предлагала, лишь бы он избавил меня от выматывающей тоски, любым способом. Но он лишь напоил чаем, велел спать, тоже обещал сон стеречь и стерег, прячась в тени, тлел оттуда гранатовыми бусинами глаз. Бедняга, такое испытание…
Тогда я не знала, при каких обстоятельствах и в каком состоянии он попал в Иде-Ир. Он сам потом признался. У вампиров это называется “спиться на крови”, и если подобное происходит повторно, выбраться чрезвычайно сложно. В его случае достаточно было просто “перебрать”. Его слова. Сил это дает неимоверно много, но с каждым новым разом хочется все больше. Ромис умолчал, как так с ним вышло, рассказал лишь, что совершенно дошел до ручки и не знал ничего кроме голода и что ему так же невыносимо нужно в Иде-Ир. Даже не помнил, как мост прошел. А как в общину — помнил. Видимо, обережные столбы приняли его за зверя. Тоже его слова. И когда Эверн это произносил, его передернуло от омерзения к тому себе.
Его провела Мелитар, как-то разобрав в полубезсвязном рычании слова о доме и огоньке в окне. Сначала в лицо плеснула, оглушив и ослепив, но и голод пропал. И Ромис, ошеломленный и измученный, пошел за ирьей как щенок за хозяйской рукой. Поила зельями. Пришел в себя и вспомнил, зачем так рвался сюда. Глупо было надеяться, но надеялся, что если я жива — доберусь или добралась, ведь он бросил меня, не исполнив обещанного. Ему до сих пор бывает сложно, особенно, когда ситуация нервная.
— В клан возвращаться пока нельзя, меня сразу же принудительно изолируют, а я крышкой хлопну, если снова запрут, — скалился Ромис и за улыбкой мне чудилось что-то жуткое и по позвоночнику ознобом драло. — А так я нормальный. Практически. Дар уже не брыкается и клыки не лезут при встрече с подходящим для питания… сосудом. Как определить? По запаху. Как любую еду. Ты же не станешь добровольно есть то, что неприятно пахнет? Как пахнешь ты? Очень приятно. Как любимый десерт. — Теперь мурашки были по другой причине, но из подозрительных кружек я не пила, а его эмпатическое воздействие скатывалось так же, как
